Кости брошены — нет смысла маркировать имманентность:
шаг — влево, шаг — вправо — бесшажно;
стояние в присутствии — еще не мужество быть.

Нужно, наконец, удостовериться:
языки описания — бывшие, нынешние, составленные ИИ, —
чудо, как хороши,

но мертвы

мегабайты пророчеств визионеров,
старцев всех возрастов, ангелических и высоковольтных,
знавших сцепки событий вперед.

Беспокойство растет.

У беспокойства природа циклона: шарфы, зонтики, дождевики,
февральский ледяной дождь, ветер стервозный,
горячие пирожки…

но и эмоции отработаны, как отработаны циркачами прыжки.
Обусловленность снята,
причина идет взаймы после кристаллизации обстоятельств,

а мы —
транспортный узел еще-не-хроники, его невидимые стежки.

жизнь состоит из порыва жить —
зерно противостоит отсутствию и пустоте,
росток – сомкнутой над его изменчивостью земле,
дерево набрасывает ожерелье сезонов на ось постоянства,
равновесие ствола переводит гибкость роста в пространство;

жизнь утверждает право жить —
белый шум сопровождает наплывы проходов;
дар укрупняет план смысла, фон выносит за скобы,
стать видимым — значит именовать безликую очередность,
любой образ кратен безмолвию;

жизнь любит только живое —
быстрокрылое письмо приближает зной полдня,
бег зеленых арабесок вытесняет бесплодное поле,
плотность спеет, превращая в садовую улитку аммонит,
камень — в прозор для беспамятства, магнит — для света;

жизнь раскачивает свой маятник,
но нет другой материи, другого отражения, нет эха.