Переломные (они же лихие) девяностые. Жизнь закручена и разверзнута. Новое еще не нарисовали, а старое размазали, развезли, растерли и затоптали. Долгожданные ожидания счастливой жизни сменились лихими наворотами и вывертами, зацепками и защелками, разладами и разгулами, разводами и расхлестами. Наступала весна, и молодой март, переменчивый, как капризный жених, согревал атмосферу и ее обитателей своим грудным дыханием, принося желанное облегчение. Однако день еще начинался легким морозцем — он сковывал привычной, пусть слабеющей, хваткой окружающую ауру, подтаявший снежок, озорные лужицы и заставлял прохожих, поспешивших одеться в легкие куртки, поеживаться.
Я уже не раз видел этого обросшего неухоженной щетиной человека, который двигался с каким-то странным скарбом и двумя собачками по дворам и закоулкам. Он часто останавливался, поправляя и перекладывая поудобней свою ношу. С одной стороны у него болтался увесистый узел, а с другой — туго набитая сумка. Сбоку он прижимал, как рыцарский щит, металлический таз, через плечо висела матерчатая сумка, на спине — пузатый мешочек с каким-то барахлом. Одет он был… нет, сказать, как называется то, во что он был одет, не кривя душой, — задача не из простых. Его голову прикрывало некое подобие спортивной шапочки, которая явно отслужила уже не один лыжный сезон, а верхней одеждой служила то ли изношенная телогрейка, то ли видавшая виды утепленная спецовка. Ближе к телу виднелся свитер непонятного цвета, который прикрывал не то майку, не то честно отслужившую свой срок рубаху. А вот то, что шло книзу, плохо вписывалось даже в этот пестрый ансамбль — это было нечто, похожее на женский сарафан. Из-под него выступали брезентовые брюки, заправленные в высокие сапоги, один из которых зачем-то был спрятан под защитную материю, применяемую при химзащите. Наверное, он защищал потерявший свою былую герметичность сапог от весенней влаги.
Идти страннику было неудобно. Ноги то и дело проваливались сквозь подтаявшую корку и рыхлый снег. При этом он терял равновесие, негромко чертыхался, а затем снимал и поправлял, опять снимал и вновь обвешивал себя своей «роскошной» амуницией. Но вот человек прошел наиболее трудный участок дорожки и присел на возвышение из плотного снега, возле которого сквозь лужицу уже проглядывала талая земля. Тут-то я и поспешил утолить овладевшее мной непраздное любопытство.
— Извините, давно ли вы вот такие круизы делаете? — напрямую спросил я, по привычке обращаясь к незнакомым на «вы».
— А‑а, давненько. С восемьдесят третьего года, — откликнулся мужчина, не обращая внимание на беспокойство маленькой собачки, которую он держал на поводке. Вторая, побольше, без всякого волнения, с интересом оглядывала нового человека. — Обманули меня: дом на снос шел, с квартиры выписали и оставили с носом.
— А вы один жили?
— Ну да, жена отдала Богу душу, остался один.
— Где же вам теперь приходится ночевать?
— Да какая разница! Ночую и ладно, — добродушно ответил он.
— А зимой? — недоумевал я. — Прямо на снегу спите?
— И что? Снег-то греет. Он же мороз не пропускает, — просветил меня незнакомец.
—Ничего себе, — подумал я. — Как на войне.
— А вы в разных местах сны смотрите или как?
— Всяко бывает. У тамошних гаражей хорошие места есть — он махнул свободной рукой в сторону участка на дальнем пригорке. — Вон на том спуске. И вода там чистая.
— В самом деле? — снова удивился я и тут же спросил о хлебе насущном:
— А что вы едите?
— Э, да чего там! Всегда что-то найдется. Картошку прямо в оболочке погрызу и хорошо — в ней сырой-то пользы больше. Гнилую не ем, с ростками можно, если маленькие. Или сухариков наберу. Да и помогают мне когда. Мир не без добрых людей.
Это верно, думаю. Добрые люди еще не перевелись. Только как же без горячей пищи? Или воды кипяченой? И сразу в лоб:
— Ну, а помыться-то не получается? Вы что, немытым ходите?
— А‑а, снежком обтерся — и опять любовь.
— Хм, — удивляюсь снова. — Ну, а все-таки, как вы зимуете? Морозы ведь!
— А меня борода греет. Чего жаловаться! А вот ты без бороды! — упрекнул он меня. Я посетовал, что вчера перед важной официальной встречей побрился.
— А ночью? Ночи-то студеные.
— Оно, конечно, — согласился мужчина. — Ночью собак с двух сторон кладу — от них и тепло. Собачья шерсть всю стынь прогоняет. Вот так и греюсь. Это еще от эскимосов идеет — с собаками спать. Я на Севере это понял, когда там жил.
— Там вы на Севере были?
— И на Севере, и на Востоке.
— А что вы там делали? — зацепило меня опять.
— Сослали меня туда.
— За что-о?
— Оказал сопротивление власти.
— Ах, вон как, — соображаю. Значит, с милицией не поладил.
Но допытываться не буду. Не резон.
— А вы за это время не болели от простуды? — уточняю. — Температуры-то в середине зимы ух какие бывают!
— Да нет. Бог миловал.
— И сколько градусов терпеть приходилось?
— А шут знает! Я же не мерю.
Надо же, думаю, какой счастливый. Фу, что это я!
— А собачки откуда? — задаю следом не самый умный вопрос.
— О‑о, это не шухры-мухры! Проснулся раз — смотрю: кутенок возле меня. Заблудился, наверно. Так и стал моим. Потом по ходу дела и с другой собачкой подружились. Вот теперь втроем.
— А давно вы из Сибири?
— Да годков пять будет.
— А до того в каких краях жили?
— Родился я в тепле, в Молдавии. Мать сразу умерла, привезли меня потом к деду — он тоже вскоре помер. А что вы все спрашиваете? Пойду я.
Я немного растерялся, но не смел перечить: зачем задерживать человека, если ему некогда. У него же свой режим. Да и опасается, наверно. Может, я злопыхатель какой? Или доносчик? Мало ли что у меня на уме.
И, как бы спохватившись, бородатый странник поправил свою пеструю ношу и пошагал дальше, левой рукой держа на поводке собачку.
Ну ладно, увидимся в другой раз. Может, тогда помогу чем. Советом каким. Или лекарством. Куском хлеба, наконец. Заодно и покумекаем.
Я всерьез задумался. Вот ведь люди: ни кола, ни двора, а не унывают, борются за жизнь и — живут! Как ему удается? А, может, его природа защищает? Может, он для нее свой человек? Он ей доверяет, а она его бережет? Ну да, он же ладит с ней, не перечит, не обижает. Он же с ней на «ты»! И она заботится о нем, отгоняет от него всякие болезни и прочие напасти. Вот так трудные времена вместе и кукуют. Мы-то все дальше и дальше от нее, вредим ей, мстим, а он с ней заодно. И от нее ни на шаг!
Мой новый знакомый постепенно удалялся. На повороте он слегка развернулся в мою сторону, и я приветливо помахал ему рукой. Мартовское солнце, с которым он дружен, как никто, с улыбкой заглянуло и мне в глаза. А оно для него — как ни для кого, свой человек: согревает кровь в жилах, делает его тело и дух теплее и дает ему шанс жить, а не просто мыкаться.

Виталий, вузовский преподаватель в звании доцента, ехал на рейсовом автобусе в отпуск к себе на родину, где прошло его детство и отрочество. До родного села оставались считанные километры. Миновав колхозные поля с бодро дозревающими под июльским солнцем злаками, автобус поднялся в горку, и — у Виталия екнуло сердечко: перед ним развернулась вольная картина полей, засеянных пшеницей, овсом, викой, что перемежались неглубокими ложбинками. Их дополняли сочные акварели заливных лугов с протекающей вдали извилистой речкой Пьяной, за ней предстали эскизы пристанционных домов с железнодорожной веткой, которые, как щитом, прикрылись холмистым рельефом, а еще дальше, как бальзам на душу, частица его самого — озаренные солнцем упоительные этюды родного и такого земного села, основанного еще в 16 веке во времена Ивана Грозного.
Дальше автобус уже катил, как по длинному зеленому коридору: дорогу с обеих сторон обступал свой, уютный, бегущий ему навстречу и с малых лет ставший другом смешанный лес. Светлая дубовая роща манила к себе насладиться сенью русских красот, воспетых в стихах и прозе. Первозданную природную прелесть молодого березняка сменил геометрически выверенный сосновый квадрат. Невозможно было оторваться от этого великолепного зрелища: устремленные к небу деревья покоряли своим роскошно изысканным и в то же время строгим видом, что открывался из окна автобуса. А уже вскоре привычное к бугристо-шершавой дороге транспортное средство проезжало мимо перелеска, где Виталий так любил собирать землянику и орехи. Однажды он нашел там белый гриб-великан, который прихватил с собой в город, чтобы показывать всем, и даже отнес в редакцию областной газеты, где и появилась заметка об этом чуде.
Оставалось проехать еще каких-то 4–5 километров, но каких! И тут в автобусе что-то затарахтело, мотор, поперхнувшись, начал издавать беспорядочные звуки, похожие на стариковские вздохи, и замолк. Пассажиры всполошились, недоуменно поглядывая то в сторону кабинки, то на дорогу. Шофер, весь взъерошенный, вышел, заглянул туда-сюда, почесал в затылке, что-то покрутил, постучал, вернулся в автобус, попробовал еще несколько раз завести мотор и объявил:
— Все, граждане, приехали.
Виталий хотел было расстроиться, но подумал: а‑а, дойду пешком. Отсюда до дома рукой подать. Подумаешь, багаж. Да здесь по родному пейзажу идти хоть груженым, хоть порожняком — одно удовольствие: дыши от души. Повесил большую сумку на плечо, взял в руки чемоданчик, накинул плащик на другое плечо и пошагал. В такт шагов в сумке позвякивала металлическая посуда, которую он вез с собой (какая еда без посуды), но это его не беспокоило: ожившая память о родных местах заслоняла все. Нес он в своем багаже также и кое-что нужное для ремонта: ножовку, плоскогубцы, гвозди разных калибров, замок для сарая, наждачную бумагу — все, чего так не хватало для полного счастья жизни на селе. А в чемоданчике были спортивный костюм, брюки на выход, чистые сорочки, пара простыней, наволочки. Везти какой-то деликатес типа замороженной курицы не было смысла: холодильник на сельской «даче» ему какие-то вандалы в прошлом году, пока он на своей работе в городе пот соленый проливал, как следует «починили».
И вот он идет, не торопясь, по обочине дороги, по сторонам смотрит. Справа — молодой соснячок, маслятки в нем — объеденье. А там от большой дороги отходят две грунтовки. По той, что справа, он мальчишкой вместе с друзьями когда-то гонял в дальний лес, стоя в кузове полуторки. Это была одна из трех машин на селе, которую тогда послали за дровами, а они напросились покататься: водитель, что от электростанции, попался понимающий. Очень классно было: возвращаясь, сидя на чурбаках, подпрыгивать на ямках да ухабах.
Недалеко от того леса жил еще один его друг, Толя, у которого он бывал в гостях. Там Виталия ждало немало интересного: Толик много чего придумывал. Спустя какое-то время он с ним вместе ходил на Пьяну — ловили рыбу, бредешком. Правда, рыба оказалась хитрее и обошла их бредень стороной, но они не унывали. Поужинав огурцами и помидорами с огорода, заночевали в стоге сена. Ночью было не жарко — середина августа выдалась прохладной — но это уже детали.
Зато вон там, на соседнем большом озере, спустя пару лет в другой компании они и рыбки наловили, что надо, и славно у костра за ушицей посидели. Классно было еще и потому, что собрались одногодки и одноклассники — почти все с его родной улицы.
А вот здесь, недалеко от шоссе, птицефабрика — птичник, как все ее называли. И метрах эдак в трехстах от нее в кустах он как-то лисицу с хитрой такой мордой приметил: плутовка явно собиралась без приглашения к курочкам заглянуть, но, увидев его, смутилась.
Дальше идет Виталий. С обеих сторон дорогу обступают деревья и густой кустарник. Ну, само собой: не по солнцепеку же идти. Снова знакомые места: вон на том лугу, куда с шоссейной дороги ведет тропка, каждый год в мае собирали дикий лук. Так и хочется сказать: сколько луку на лугу! И до чего же сладкий этот деликатес! Наверно, и сейчас ребятня его с аппетитом уплетает: луга-то заливные, сочные.
Здесь удобный спуск к реке. Тогда говорили: был на Подпечке, удил там. Название, видимо, оттого, что место закрыто густым кустарником и дорогой на высокой насыпи. Всего было две таких подпечки. Первая канула в связи со строительством нового моста: она оказалась на пути нового русла. Этот самый мост через Пьяну-реку уже виден — на ней, считай, прошло все их детство. Купались на старом русле, которое сейчас перекрыто дамбой. Вот он, их уютный пляж — малышня с азартом плещется и носится вдоль берега, а дальше плавают те, что постарше. Как и прежде, стоят большие деревянные ледорезы-треуголы, что в ледоходную пору разрезали своими металлическими спинами строптивые льдины перед мостом. Летом ребятки тут резвились, как дельфины, только что питались не кальмарами и креветками, как они, а простой деревенской пищей, и не в морской воде, а дома, на скромной деревенской кухне. На противоположном берегу — раскидистые и в тихую погоду такие умиротворенные ветлы.
Широкая в этом месте река плавно течет на восток, а путь Виталия — вдоль старого русла. Здесь, вблизи деревянного моста, они играючи прыгали весной со льдины на льдину. Все было очень круто. В тот раз он без боязни шагнул ближе к краю — неожиданно нога опустилась не на твердый лед, а в воду, прикрытую, как и льдина, речным илом. Но он не сплоховал и быстро выбрался снова на лед — ребята даже не успели помочь.
Вскоре Виталий увидел пасущееся на большом острове стадо местных буренок, от него к берегу вел деревянный переход, видимо, специально сооруженный для них. Картина была идиллическая. Одни буренки мирно щипали траву, другие стояли, наслаждаясь прохладой, в воде, третьи, откушав свежей луговой травки, запивали ее речной водицей. Дальше по берегу — первый жилой дом, построенный под уклон: видно, хозяевам очень хотелось быть поближе к речной прохладе. По другую сторону дороги — первая сельская улица, рядом — недавно выстроенная из камня автостанция, конечный пункт автобуса, который сюда, кажется, еще не подошел. До своего дома Виталию каких-то пять минут ходьбы. Он сделал остановку, поставил на землю чемоданчик и снял сумку с плеча.
Радость свидания с родными местами захватила отпускника. Как все до боли пронзительно знакомо, пронизано трепетной памятью юности и детства, пусть нелегкого, но такого дорогого! Перед ним — парк в центре села, они его называли садиком. Там они гуляли, по весне ловили майских жуков, обменивались мальчишечьими новостями, наблюдали за звездами, мечтали о далеких мирах. Вот центральная площадь села — чуть дальше на просторе они когда-то самозабвенно играли в хоккей на утоптанном снегу, орудуя подходящими крючкастыми палками.
Виталий ездил на родину обычно два-три раза в год, в основном, два: на майские праздники и летом, когда у него в запасе было аж 48 дней, которые давались для отпуска, не считая выходных — большую часть этого времени он и проводил на родине своего детства. Иногда наведывался 7 ноября, которое вкупе с последующим днем было праздничным. Приезжать на Новый год почти не доводилось, потому что на работе в эту пору была большая запарка.
Их дом, в котором вначале жили бабушка с дедушкой и их детьми, а потом лишь его мать с двумя малолетками, помнил его с самых ранних лет — когда он еще и под стол не ходил. Он давал ему кров с первого года жизни и распахивал свои двери, покуда Виталий не укатил после окончания школы в город, чтобы мыкаться там почти пять лет невесть где: то в тесном общежитии, где негде было и лишний стул к столу поставить, то на квартире в темном закутке, то — после женитьбы — в тещиной квартире в окружении оравы дымящих заводов, выдыхавших всякую химию и не только. А дом, стоявший на сельском просторе, продолжал ждать его, борясь с капризами природы, сгибаясь под тяжестью лет и с каждым годом все больше приближаясь к земле. Но когда приезжал хозяин, он сразу преображался, радуясь долгожданному свиданию, потому что знал, что тот будет лечить его недуги и раны: поправлять и латать, заделывать прорехи и застилать крышу, подчищать и подкрашивать, укреплять и подвинчивать. Как бальзам на душу, лились в эти дни на него скрипучие звуки пилы-ножовки в руках хозяина, стук молотка, шарканье рубанка, звон топора или позвякивание железной лопаты.
Бывали в такие дни, конечно, и другие интересные моменты. Как-то в мае он в очередной раз появился у дома, чтобы оценить фронт работ. Его увидел проходивший мимо один из местных жителей и издалека поприветствовал: — День добрый, дачник! Но тут же поправился: — Нет, удачник.
В этот раз был уже не первый год, когда Виталий приезжал сюда не к матери, а в осиротевший дом. Здесь после его отъезда на учебу в вуз и работы в городе матушка долгое время жила одна, не считая сыновних побывок в студенческие каникулы, а потом во время его отпуска — вовсе не короткого. А всего она, кстати, прожила ни много ни мало — 93 года с хвостиком, два года не дотянув до возраста двоюродной сестры и четыре — своей мамы, что умерла уже в городе у сына аккурат на 97‑й год рождения. Интересно, что очень многие женщины того поколения на селе, которое перебороло войны и многочисленные страдания, были долгожителями. И это не только от крепкой жизненной закалки, а, скорее всего, от каждодневного общения с матушкой природой, не испорченной химией и прочими придумками невиданного ранее технического прогресса, что выпал на последующие поколения.
И вот с той поры, как мама Виталия ушла в мир иной и дом стал видеться со своим последним хозяином лишь время от времени, его начали втихую навещать незваные гости. Так начали пропадать разные вещи, в которых, видимо, очень нуждались не чистые на руку новоявленные знакомцы и незнакомцы. Постепенно исчезли стол, стулья, что поновее, настенный шкафчик, иконки, одеяло, занавески, раскладушка, ручные тележки, ведра, топор и другой инвентарь, газовый баллон, кирпич, строительные бревна и слеги из сарая, даже чугунная дверка от подтопка… Не повезло и репродукции картины Поленова «Заросший пруд», что ему подарили на день рождения. Книги оставались нетронутыми. Но затем похитили исторический однотомник Пушкина, изданный в 1949‑м к 150‑летнему юбилею великого поэта: видимо, понадобился для наследника похитителя, а, может, просто ради барыша. Прихватили даже небольшую лупу, при помощи которой Виталий в детстве с восторгом проецировал красивые марки, выпущенные к 800‑летию Москвы, на белую поверхность печки-«голландки». Украденное уносилось обычно частями, чтобы не было сразу много претензий и труднее было искать. Впрочем, процесс поисков всегда затягивался, а там надо было уже уезжать на работу в город.
Как-то Виталий разговорился со сторожем соседнего учреждения и посетовал на то, что его периодически обкрадывают.
— А что ты хочешь? Дом бесхозный стоит.
Ах, вон оно что! Это вроде 100‑рублевой купюрки: лежит на земле, вокруг никого — бери и беги.
Кстати, насчет репродукции картины Поленова. Такую копию Виталий видел в продаже в одном из магазинов старины. Но — увы — не загорелся желанием расследовать ее историю: не верил в то, что удастся дойти до истины. А чем он мог доказать, что это именно его вещь? Он же зарубки на ней не ставил. И даже, если бы это было доказано, ничего хорошего от похитителя и его пособников не ждал.
Но все равно Виталий ехал на родину в свой дом с самыми теплыми чувствами: здесь он оживал душой и телом. Шутка ли, приехав усталым и затюканным, он даже в свои 75 с хвостиком мог через 10 дней в компании крепких ребят-старшеклассников играть в футбол. Не покидало его и творческое вдохновение. Как-то раз с утра за два с половиной часа сумел написать аж три полновесных стихотворения на разные темы, чего раньше за ним никогда не водилось. Это ли не чудо лечения родной аурой! Вот и сейчас он сгорал от нетерпения с головкой окунуться в спасительную родную атмосферу.
Он обогнул большой магазин, возведенный на углу двух улиц, и наконец увидел свой дом-родину. Дом стоял на месте, никуда не уходил, не сдвинулся ни на шаг, терпеливо ждал его. Ах ты, родненький, как давно я тебя не видел, пронеслось в душе Виталия. Ты совсем не изменился, только, может быть, чуток растерял свои краски, потому что устал ждать.
Этот кров его был сработан еще во времена деда — в 1916‑м, потом, когда нашему романтическому герою было лишь три года от роду, дом как следует подремонтировали. В конце семидесятых Виталий обнаружил, что добротное жилище может заметно испортить вид на всю улицу — покоситься, и он нашел подходящих строителей — те заменили основание, перестелили пол, перекрыли крышу. Внутри старую русскую печку разобрали, а взамен соорудили плиту. Обновленный дом обещал постоять еще не один десяток лет. Так он и стоял. Мешала ему только непогода — непутевые ветра и противные дожди, от которых страдала и маялась открытая небесным хлябям крыша, что распростерла свои объятия над зимней и летней избой. Этой крыше Виталию чуть не каждый год приходилось платить дань: латать ее, в отдельных местах перекрывать, закрывать толем поверх железа, набивать новые планки, подбивать снизу. А спустя пару лет он по-дружески попросил одноклассника, чтобы помог, и тот сумел заново перестелить большую часть ее — ту самую, что над главной, зимней, избой.
Виталий ускорил шаг и вплотную подошел к дому. Привычная аура обнимала его. Дышалось легко и спокойно. Вот они, крепкие добротные бревна, радующий глаз костяк зимней избы. Он подошел к крылечку, вынул ключи и открыл простой навесной замок. Сердце билось все сильнее. Поднялся по ступенькам, прошел в сени, которые соединяли обе избы. Сени были просторные и вмещали много чего: большой ларь для муки и круп, удобную широкую полку для ведер с водой, стол для повседневных трудов, вешалку для старой зимней одежды. Здесь висели телогрейки, отслужившие свой срок, пальто как знак эпохи, даже дедов тулуп и плащ из плотного материала типа брезент. Отсюда на чердак вела фундаментальная лестница из крепкого дерева, широкая и надежная. На чердаке долгое время хранились дедовы духовные книги, сельскохозяйственный инвентарь: цепы для обмолота зерна, длинные деревянные вилы для сена с тремя рогами (назывались они рожнецы), большие деревянные лопаты, фонарь «летучая мышь», старенький самоварчик с конфоркой, стоптанные валенки и многое другое. Под лестницей был угол для хозяйственного инструмента уже нового времени, а также плетеные сундуки, хранившие старые вещи. Рядом — умывальник, под ним — табуретка с тазом для использованной воды.
Открыл дверь в зимнюю избу. Окинул взором внутренности и стены. Кажется, никаких изменений. Классические деревенские стены, сложенные из полубревен, обращенных срезом внутрь, крепкая матица — главная потолочная балка, добротный пол, настеленный заново при перестройке дома. Висит на переборке его ковбойка — еще из 9‑го класса, мамин служебный пиджак с металлическими пуговицами, на стуле — потрепанный шарф и толстовка, из которой он давно вырос. Старый подзор обрамляет нижнюю часть кровати — настоящая музейная реликвия… Ну, подушку и новое одеяло еще когда увели, часов на стене в прошлый приезд не было, иконки, что на полке стояли, тоже до того исчезли. Но что это: где провод с патроном и лампочкой, которые свешивались с потолка — где этот источник света? Нет его! Выкрали провода вместе с патроном и выключатель разбили. Это как же? Без газа и электричества? Ничего себе свидание!
Кое-как переварив увиденное, заявил в милицию, что не так давно стала полицией, а через час отправился обедать в простенькое кафе при столовой. Отобедал — непритязательно, но голод слегка утолил. Занялся текущими делами. Вечером кафе было закрыто — надо как-то ужинать, готовить горячую пищу. Но где? Куда бежать? В домике-хатке первого друга детства давно другие люди живут. Лачуги одноклассницы, где он задевал головой потолок, и в помине нет. Торкнулся в дом одноклассника и бывшего товарища, куда его племяш наезжает — никого. Нет и домушки соседей, у которых когда-то единственный раз в жизни единственный огурец в огороде с пацанами открутили, перемахнув через забор. Взял большую пластиковую бутылку, наполнил ее на колонке водой и побежал к старушке, что жила недалеко в доме, в котором раньше обитал его товарищ, большой друг книги. Вскипятил воду и даже сумел что-то сварить в прихваченной из города кастрюльке.
Минуло еще дня три или четыре. Виталий приходил в себя и, осваиваясь с очередной пропажей, продолжал жить в доме своего детства. Разумеется, по причине «незначительности пропажи» или еще по каким-то причинам помощи он не дождался и сам не слишком ломал голову над тем, как вести поиск. Между тем, его голова, как обычно, была полна новых творческих идей, и в ней созревал план интересного рассказа, задуманного ранее. Не теряя драгоценного времени, его, как исповедь любви к жизни и высоким человеческим ценностям, надо было нанести на бумагу. Он подумал, пошел в хозмаг и купил про запас три свечи. Вечером, после захода солнца, когда вернулся домой в свою темную резиденцию, зажег самую большую свечу, сел за стол и… Вдохновение не покидало его почти до часу ночи.
Через месяц рассказ был одобрен в редакции журнала и напечатан.