Словосочетание «висячие сады» тут же запускает в голове культурного, мыслящего читателя определенный ассоциативный ряд — красота, великолепие, наслаждение жизнью… И — роскошь, второе чудо света, царское имя — Семирамида… Ее сады стали символом стремления человечества к созданию рая здесь, на грешной земле. Так и стихотворения, вошедшие в данную книгу, уводят читателя от реальности — внутренний ритм поэтического текста завораживает, и кажется, будто бы он свободен от оков формы. На самом же деле, по воспоминаниям современников, немецкий поэт Стефан Георге отдавал предпочтение формальному построению стихотворения, ставя его выше смысла (низкий поклон переводчику — мы это чувствуем кожей, но не ощущаем давления на читателя):

Что-то тихое сквозит в этих словах, таинственное, как летний ветерок: мы его не видим, но дуновение ощущается и чувствуется, что, несмотря на июльскую жару, этот прохладный воздух прилетел с севера, и скоро все изменится — это преддверие грозы, пока что едва различимое. Рифмы нет, но сложное внутренне устроение текста и не требует жесткости формы. Последняя строка ввиду отсутствия вопросительного знака выглядит не обращением, а рассуждением, неозвученным, оттого и неразделенным. Под сомнение ставится психологическое состояние лирического героя: то ли происходит на самом деле, в чем он хочет убедить нас?.. Искренен ли?.. Переживание идет не только о себе — нежное «мы» все же уступает одинокому «я», но сомневается лирический герой за двоих…
Стихотворения предстали перед нами в переводе Марцелы Радошкевич. Только очень профессиональный переводчик способен укротить фирменный немецкий «орднунг», чтобы по-русски поэтический текст «воздушно» звучал и казался написанным как бы спонтанно:

Это сделать непросто, поскольку в немецком языке строгий порядок слов: на втором месте после подлежащего располагается вспомогательный глагол, а сказуемое занимает последнее место, в конце придаточного предложения. Другими словами, пока ты не прочтешь предложение полностью, не поймешь его, полный смысл фразы от тебя ускользает. Нет места смысловым оттенкам, вызванным перестановкой слов, всему тому, что делает русский язык столь богатым. Но можно опираться на эту строгость построения фразы, и тогда перевод будет изящен и строен — все правильно, все слова на своих местах, пусть даже ситуация, описанная в стихотворении, будет выглядеть несколько схематичной:

Стефан Георге в своих стихотворениях нарочно подчеркивает статичность природы, да и персонажи его как бы застывают в одном состоянии, предпочитая его не переживать, а пережидать, как затяжной дождь. Образы стилизованного Средневековья, тяга к французскому сонету — все это уводит читателя из современности. Не зная языка оригинала, можно подумать, что перед нами образец старинной европейской лирики, эстетизированной, холодноватой и утопающей в собственной печали:

Понимание переводчиком основного конфликта, описанного в стихотворном произведении, накладывается на необходимость передать его читателю выразительными средствами русского языка, причем так, чтобы не нарушить авторский замысел. А там может быть и отсылка к творчеству французских символистов, и собственная авторская интонация, тяготение к строгой форме, требующее от автора как высокого мастерства, так и недюжинного усердия:

Время теряется, замирает, растворяется в пространстве. Остается аскетизм, от которого — один шаг до Вечности. Это напоминает нам о бренности всего сущего и о том, что нельзя отрываться от своих корней. Религиозное начало хоть и движет этим стихотворением, но только от нас зависит: внимать ему или нет. Немало представленных в этой книге стихотворений предупреждает нас об опасности излишней привязанности к земным благам. Тонкая лирика Стефана Георге, вышедшая отдельным сборником книжной серии «Авангранды», придется по вкусу интеллигентному и взыскательному читателю, привыкшему к изысканной поэзии.