«И в самом деле все еще среда? —
очнувшись вопрошала Саломея. —
Какого мы заехали сюда,
о смысле представленья не имея?

И на краю рассудка и земли
расположились запросто — как дома.
Как, милый мой, с любовью не юли,
она одним успением ведома.

Мне по-любому в пятницу к отцу,
чтоб танцевать в инсультном до упада.
Где поколенья бродят по кольцу,
удел предтечи — слабая отрада.

Вот и не мни себя творцом времен,
простынку мни в гостинице со мною —
до четверга безумьем окаймлен
расклад вещей с подсветкою иною.

И хорошо, что ты не Иоанн —
игра имен доводит до предела…
Пусть лучше усекается роман,
но существует прожитое тело».

«Ты не права, — ответствовал сквозь сон
подвядший соблазнитель и проказник. —
Пусть все на свете ходит колесом,
виной вращенью — кажущийся праздник.

И если тело прожито навзрыд,
негоже длить риторику рыданья —
за ним не слышно пенья аонид,
не видно артефактов мирозданья.

Но в то же время — это полный бред
пренебрегать коротким даром речи,
когда тебе уже сто лет в обед
и вечность опускается на плечи.

Конечно, я не в дружбе с головой,
но жажды видеть оную на блюде
при всем при том лишен как таковой —
на то даны особенные люди.

Но мне ль тебе об этом говорить?
Я не бывал ревнителем ни разу,
и кровообращенье — только нить,
за фразой вызволяющая фразу.

И если нарушенье у отца,
то нечего носиться с именами —
ведь вовсе не для красного словца
воскресный призрак зыблется над нами.

И дни недели скопом к одному
бесспорному стекаются итогу —
и ты глядишь во временную тьму
и видишь неизменную дорогу».

Утро приходит сквозь птичью речь
к частым штакетникам здешних дач
радость привадить, беду навлечь
и ничего не решить — хоть плачь.

И у подбрюшья июньских туч
тутошний тает в листве Морфей,
радостен и на беду летуч,
вкрадчивых и шебутных кровей.

Щебет во мгле, тополиный пух.
Не умирай — выбирай из двух
необоримых окрестных зол —
сон ни о чем и скупой подзол.

Ересь и сизая кровь с утра,
многоголосие из вчера.
Птичье летучее молоко —
чтобы во сне забывать легко.

Белая, в пенках его, листва.
В воздухе не различить слова.
Кровь сочетается с молоком.
Просто — и пьется одним глотком.

Автобус тащится по низким облакам.
Сквозные страхи остаются по бокам.
И пассажиры косо смотрят в никуда.

Им непонятен этот выбор кольцевой,
Где что бы ни происходило с головой,
все на поверку лишь летучая вода.

Водила не переживает за маршрут,
где обилеченные врут, что не умрут,
по расписанью растворяясь в молоке.

Пусть колымага и забита через край —
здесь общий легче переносится раздрай,
и даже кажется, что едут налегке.

Смешно сидения и поручни делить.
Но из салона эту страсть не удалить —
на небе прежний продолжается дележ.

И все прекрасно понимают, что в окне
одно подсвечивает каждому извне,
но каждый мертво на соседа не похож.

Автобус вздрагивает, рвется, истерит,
живой до жути создавая колорит
к очередной посадке стынущих внизу,

что собираются, ни живы, ни мертвы,
окрестной численностью выше головы
и вышибают бесполезную слезу.

Перемещается ватага зябких душ
из мира яблонь облетающих и груш.
И откровенно забываются цветы.

Лишь черной туче форма яблока дана,
где всуе не упоминают имена,
но видят все похолоданье с высоты.

Хлопочет бравый тарантас, неудержим,
но скоростной не изменяется режим
и по бокам не убывают облака,

что изумительно похожи на плоды,
но состоят из очевидной ерунды,
и лишь дорога между ними высока.

Заряжая сердце проходкой ранней,
физкультурой, очередной диетой,
словно в ересь впасть в череду стараний
соблазнительно по раскладке этой.

Время рвет и грешного, и святого,
наполняет сутки вином и кровью…
И кулачный Ельцин, очнувшись снова,
роковой наносит ущерб здоровью.

Странно в рамках сбившегося канона
жить как вышло и незаметно выйти —
на авось захаровская Юнона
от родного Брежнева тянет нити.

Кашпировский определяет веско,
и Чумак ладонями множит пассы…
И летит безудержных дней нарезка
за границу памяти мимо кассы.

Это было очень давно и глупо,
и сегодня более чем понятно —
никому не требуется лупа,
чтоб узнать на выцветшем солнце пятна.

Чтобы Хронос не избежал подвоха,
Чтобы Танатос оставался с носом,
в размышленьях, что это за эпоха,
нужно бечь по рытвинам и откосам.

Смоктуновский смотрит как будто знает,
и Милляр хохочет как будто видит,
что Олимп любви покорен и занят,
но из этого ничего не выйдет.

Остается лишь укреплять сосуды,
догонять, что свежего дня светило,
где из мелкой зелье не шло посуды,
все до дна веселие поглотило.

И морочит голову Игорь Кио,
Рост растит реальности отпечатки,
чтоб надменная и блажная Клио
в пух и прах старалась на спортплощадке.

Где бог вечерний, свет вчерашний, жар грудной,
за средостением двуглавый абрис чуда —
пока звезды на небосводе ни одной,
сквозное зрение приходит ниоткуда.

Прозрачным к полночи становится предмет,
пустым — понятие, смешной — фигура речи,
как будто тьма — один-единственный ответ,
что без вопросов принимается на плечи.

Она воистину нисколько не страшна
и удивительными вспышками чревата,
когда Великая Китайская стена
видна и детям без отрыва от Арбата,

несносна взрослым, выбирающим отрыв,
преображенье, попеченье безнадеги
и привилегию терзать гитарный гриф
и напевать об отменяющемся боге.

Перенастраивая оптику и слух,
он сквозь разрывы откликается незримо
и утверждает картографию разлук
к востоку от перешароханного Рима —

на рубежах самостояний визави
под патронатом несусветного объятья,
где призрак родины куражится в крови
и тонут в ней развоплотившиеся братья,

где наваждение гнездится в мозжечке
и шатким шагом маршируют обещанья,
и божья милость убывает налегке
без тягомотного и лишнего прощанья.

Когда вчерашние в бега
стремглав пускаются любови
по скользкой памяти врага,
для слез придуманного внове,

то не понять, куда течет
печаль, и что все это значит —
когда минувший день не в счет,
а новый вроде бы не начат.

Когда стирается черта
между теченьем и значеньем,
то ангел с пеною у рта
богатство делает ничейным —

всю роскошь бешеных ночей,
все драгоценности разлуки —
и егоза, и книгочей
в ничто протягивают руки.

И сочинитель, и швея
всего свободного и злого —
и всюду выкройка своя
и окончательное слово.

Обуревает новизна,
в ушах шумит от неполадок.
И даль до дрожи не ясна,
но воздух отповеди сладок —

есть что-то этакое в нем,
передоверенное чуду…
И нужно делать ход конем,
а не разбрасывать посуду.

И нужно что-то учудить,
перенастроить, отчебучить
вместо того, чтобы чадить
и дымом родственников мучить.

Ведь на войне как на войне —
и позабыто все, что было.
По чьей затравке и вине
в глазах от радости рябило?

Ведь предстоит вести огонь
без сожаленья и пощады…
И если скор твой бледный конь,
любови выплакаться рады.

«Знаю до дна, что чистое — не мое.
Смолоду на дух не выносил святош,
призванных грязное перебирать белье,
но упакованных в свежие тряпки сплошь.

Не понимаю, есть ли секрет в грязи —
той, что сверкает истово при луне,
а подойти — почти что горит вблизи
и заменяет будущее вполне.

Подозреваю в этом намек на то,
будто бы время произрастает из
злом и добром испачканного лито —
даром потом успенья пошли на бис…

Предполагаю, как безнадежно дик
словом легко марающий времена.
Но сочинитель — нынче почти старик,
а сочиненьям олуха грош цена».

Невозмутимый, с горьким прищуром взгляд,
непоправимо гиблый провал глазниц —
будто в груди теснится небесный яд
вне календарных выкладок и границ.

Дружба, понятно, слабая с головой.
А у кого с годами крепчает связь?
Даром очнешься в будущем чуть живой
и заблажишь, историей становясь.

Даром про исповедь речи никто не вел —
не подбивал, не требовал, не просил…
Страшное дело — вневременной глагол —
взрывоопасный в звуке избыток сил.

Даже когда это яростный звук пурги,
что беспрерывно гонит случайный тип
в полной печали, будто кругом враги,
и потому он в эту непруху влип.

Будто кругом лишь божий сплошной обман,
и ничего не значит грудная речь…
И отстирать лишь в пене подземных ванн
это возможно, если туда залечь.

Меж кромешных душ настороже,
вымышленных жизней посреди
в неопределенном падеже
прежнее маячит впереди.

Зарекайся с прожитым дружить,
как бы ни приваживала жуть,
инвентаризируй падежи,
заново выкраивая путь.

Перепрофилируй времена,
подводя безвременью итог,
где вовсю обратная видна
перспектива вышитых дорог —

все хозяйство неба и земли
состоит из нитей в никуда,
где какую сказку ни мели,
в звукоряд врезается беда

под категорическим углом
зренья, пораженного в правах,
и живая девушка с веслом
каменный испытывает страх —

счастье наклоняется к лицу,
молот наклоняется к серпу,
шастают речевки по кольцу,
по-хозяйски балуя толпу.

И в округе разве что глагол
не намерен голову склонять,
но завхоз итожит протокол,
стрелки поворачивая вспять,

о слепых намереньях души,
физкультурных радостях навзрыд,
где кричат «ура» кибальчиши,
заглушая пенье аонид,

парки зашиваются оплечь,
чтобы производственный процесс
позволял в сырую землю лечь
без тоски по близости небес.

И пока грамматика гремит
и цветет как праздничный салют,
поступает импортный гранит,
и его по льготе выдают.

Лето случится славным наверняка.
Сколько кружить безумью и жировать беде?
Прянет кромешный свет, расступятся облака,
и на потешном вспомнится все суде.

Будто судить дано лишь из ясных дней,
все расставлять вослед по чужим местам
и убеждаться сдуру, что так верней —
только вчерашний воз и поныне там.

Перестановки, ясно, что не спасут —
лишь раззадорят полного мудреца,
чтоб вопреки всему был нестрашен суд
и выгорало впредь не терять лица.

Грянет июнь листвой гробовых времен,
заполонив зрачки первачу чернил,
что различать с рожденья приговорен
в лиственном шуме ропот безумных крыл.

Но западает издавно на тепло,
раннюю зелень, позднюю правоту,
дальнее оглушительное «алло»,
привкус портвейна давешнего во рту.

Пригород счастья, где теневая сеть
не сбережет в ячеях чумную речь,
что за грудиной камнем слезы висеть
только и может, но не сильна сберечь.

Ветви заполнят небо, врастут в зенит,
правды и кривды станут игрой теней...
И никакая толком не объяснит,
что на свету бесславья творится с ней.

Словно на просвет из глубины,
руслу обобщения назло
мелкие подробности видны —
стало быть, со зреньем повезло.

Свет не означает ничего,
и равно течение себе.
Сна береговое вещество —
безусловно, главное в судьбе.

На помине сумерки легки,
ночь для расставания мала.
Жизнь прошла по берегу реки,
и вода посмертно зацвела.

Самообольщение любви,
перепроверяющей распад —
как речную гниль ни назови —
на земле не ведает преград.

Потому орудовать во сне
призвана текучая душа,
к устью направляема извне
и непослушаньем хороша,

и опасна дикой слепотой
над соцветьем высвеченных вод
в омуте обманки золотой,
где прощанья не произойдет,

где за смрадом радость обещать
исподволь обучены сполна
юности воздушная печать,
памяти цветочная волна,

тесная субстация слезы,
зыбкая локация родства,
бравая просодия грозы
над исчезновеньем вещества.

Подруги вдали различимы едва —
параметры страсти смешны.
И там, где вчера бушевали слова,
сегодня разгул тишины.

Загульный период вселенской тоски
решительно был бы хорош,
когда не давила бы кровь на виски
и ставилось счастье ни в грош.

И ложь во спасение, где не спасти
от календаря ничего,
у памяти в необъяснимой чести
и входит в ее вещество.

Я не комментирую частности сна,
который и снился едва ль,
когда норовит чумовая весна
сместиться почти на январь.

И пафос, не свойственный ранней зиме,
цветет вопреки и назло.
Роскошные тени гуляют во тьме,
но зренье уже отцвело.

И если купаются блики в любви
ко внекалендарным делам,
что может ответствовать их визави
сквозь нынешний глядя бедлам?

«Я не различаю, и впредь не хочу —
всю оптику видел в гробу —
единственно так дураку по плечу
свою одурачить судьбу.

Я не существую во всех временах —
единственный выдан расклад,
где пух неизвестности легче, чем прах,
но кто этой легкости рад?»