ВИКТОР АСТАФЬЕВ — НИНЕ КРАСНОВОЙ
/Из Красноярска в Рязань, на ул. Новоселов, открытка с видом Иркутска, "Художественный музей", 1 марта 1987 г. /

С весной! С бабьим праздником тебя! Большое спасибо за книгу /речь идет о моей книге "Потерянное кольцо", которую я послала В. Астафьеву. — Н. К./. Она несет радость сердцу и какое-то ощущение родства, хотя живем далеко друг от дружки.
Береги себя, милая! Не дай себя растлить, стоптать, ржавчине блудословия сопротивляйся, сохрани русскую душу /интернационалистов у нас и так много/.
Храни тебя БОГ!
Обнимаю тебя, как старший брат.

1 марта 1987 г.

ПРИЛОЖЕНИЕ к письму — книга В. Астафьева "ЗАТЕСИ" /Красноярское книжное издательство, 1982/ с таким автографом:

Нине Красновой —
урожденной поэтессе и россиянке
с поклоном из Сибири
и пожеланием остаться самой собой
/что не так просто в наше время/.

                                            В. АСТАФЬЕВ

1 марта 1987 г.,
Красноярск


ВИКТОР АСТАФЬЕВ — НИНЕ КРАСНОВОЙ
/Из Красноярска в Рязань, на ул. Новоселов, открытка с видом Загорска, "Троице-Сергиева лавра", 6 мая 1987 г./

Какое замечательное письмо написали Вы мне. А время — тяжелое — начала поправляться моя жена, и сразу же я приболел — сердце, самый был мой надежный струмент.
Если бы Вы не описали жизнь свою и не сообщили, что у Вас был муж-алкоголик, я бы по письму судил, что его писала юная девушка… Вот и дай Вам Бог сохранить это ощущение вечной юности, а то старым худо быть, я на себе это ощущать начал, а был вечно неунываем и говорил: "Когда помру, из-под земли еще неделю будет мой хохот доноситься…" Увы, увы!
Бог даст, все у нас наладится, и мы все-таки соберемся к Есенину и повидаем Вас.

6 мая 1987 г.
Красноярск

ПРИЛОЖЕНИЕ к письму — книга В. Астафьева "Военные страницы" /М., "Молодая гвардия", 1986/, с таким автографом:

НИНЕ КРАСНОВОЙ

Мне очень захотелось подарить Вам
именно эту книгу,
где еще живо ощущение молодости и оптимизма
среди людских страданий,
сохраняемого русским сердцем,
таким всеобъемлющим и способным еще на сострадание.

В. АСТАФЬЕВ

6 мая 1987 г.
Красноярск


ВИКТОР АСТАФЬЕВ — НИНЕ КРАСНОВОЙ
/Из Красноярска в Рязань, на ул. Новоселов, 14 августа 1987 г./

Жизнь идет и толкается под микитки. Остановки нет, и лето вот только что начало налаживаться, но я зато поработал маленько. Недавно в деревне был и перечитал ВСЕ! ВАШИ! ПРЕЛЕСТНЫЕ ПИСЬМА!
Увы, сентябрь и октябрь меня дома не будет, уезжаю в Словакию, а затем в Ленинград, и надолго. Зимой, но скорее весной все же соберусь в Рязань, а пока желаю Вам успешной поездки в Польшу, съездите "к Шопену" — это неподалеку от Варшавы, и если удастся — в усадьбу Потоцких, под Жешувом, там я бывал и в войну, и после, а ранен я последний раз в Карпатах, под городом Дуклей, в котором родилась Марина Мнишек.
Поклон Вашей маме и сестре.
Извините за торопливость. И тороплюсь-то… думаете, на свидание? Да нет, на уколы, в больницу. Но они, слава богу, уже заканчиваются, и я смогу съездить в лес и быть в деревне.

Успехов Вам и здоровья!

11 августа 1987 г.
Красноярск


ВИКТОР АСТАФЬЕВ — НИНЕ КРАСНОВОЙ
/Из с. Овсянка Красноярского края в Рязань, на ул. Новоселов, открытка с видом Сибири, "Заповедник "Столбы" — вид на Горгашинский хребет", 28 июля 1988 г./

Ваше письмо все лежало и лежало на столе, а у меня ни сил, ни желания за стол садиться. Опять плохое лето/третье подряд/ — дождливое, холодное — я перемогаюсь. Хорошо, что в деревне есть изба, топлю печь, греюсь, сушусь. В городских клетушках-блоках с моими легкими в такую сырь — одна погибель.
19 августа год со дня смерти моей доченьки, и это такая тяжесть… Работать не могу, да и остальное все угнетает. Но я опять упорно собираюсь в сентябре к Есенину, может, хоть на этот раз ничто не помешает.
Кланяюсь Вашей маме, сестре.
Вас, если позволяете, — обниму.

28 июля 1988 г.
с. Овсянка

ПРИЛОЖЕНИЕ к письму — книга В. Астафьева "Падение листа" /М., "Советский писатель", 1988/, с таким автографом:

НИНЕ КРАСНОВОЙ в Рязань,
из Овсянки поклон
и пожелание всего только доброго,
и много-много работы по сердцу.

                                 В. АСТАФЬЕВ

28 июля 1988 г
с. Овсянка

Да! В сборник "Час России" удалось поместить и Ваше стихотворение. Сборник получился хороший.

ВИКТОР АСТАФЬЕВ — НИНЕ КРАСНОВОЙ
/Из с. Овсянка Красноярского края в Рязань, на ул. Новоселов, открытка с лиловыми фотолилиями, 1 сентября 1988 г./

Получил, как всегда, прелестное Ваше письмо. Спасибо! Спасибо!
Лето у нас так почти и не наладилось, в августе постояло 15 дней погожих, да до этого было вразброс дней 10–12, и вот подступила уже осень. Снова надо ждать весны!
А в Рязань, кажется, я на этот раз не попаду — 10-го улетаю в Киев и оттуда в Москву. Выйдет ли поездка, неведомо.
Кланяюсь, обнимаю.
Васе Золотову /главе рязанских писателей. — Н. К./ — поклон.

31 августа 1988 г.
с. Овсянка


ВИКТОР АСТАФЬЕВ — НИНЕ КРАСНОВОЙ
/Из Красноярска в Рязань, на ул. Новоселов, открытка с видом Сибири, "Заповедник "Столбы" — вид со смотровой площадки", 5 октября 1988 г./

Я совсем замотался с поездками этими и запутался с книгами, во все стороны их посылаючи. Я послал Вам "Зрячий посох" или нет? Если не послал, то напишите — пришлю. Напишите, не затягивая. В конце октября мы с Марьей Семёновной уезжаем далеко и надолго. Мне надо начинать работать, а дома не дают.
К Есенину бандой в сто душ нельзя ездить. Я в такие места предпочитаю ездить один и молча там быть, а не гомонить. И, Бог даст, еще соберусь.

5 октября 1988 г.
Красноярск

В ответ на письмо — книга В. Астафьева "Зрячий посох" /М., "Современник", 1988/, с таким автографом:

НИНЕ КРАСНОВОЙ
из далекой Сибири
поклон совсем недалекий, а низкий, земной. —

Октябрь 1988 г.
Красноярск


ВИКТОР АСТАФЬЕВ — НИНЕ КРАСНОВОЙ
/Коллективный сборник "Час России", составленный Виктором Астафьевым и Романом Солнцевым, рецензент Н. Старшинов, антология одного стихотворения поэтов России, М., "Современник", 1988/

…давно возникла у меня потребность /…/ открыть нашим читателям разбросанную по необъятным российским просторам хотя бы часть той, настоящей литературы, которая затерялась, утонула в потоке серого многокнижья. Но работа эта очень большая, сложная, в одиночку мне ее не одолеть. И тогда пришло ко мне решение — составить книгу хотя бы "Одного стихотворения" россиян, ориентируясь при этом в основном на профессионально работающих поэтов, ибо любительской поэзии у нас такой мутный поток, что он любую книгу, любой сборник размоет и разнесет "в клочья". Разумеется, и замысел мой, и осуществление его — рассчитаны на людей, стремящихся научиться читать, а не на тех, про кого еще в прошлом веке уничижительно говорил Некрасов: "Дураков не убавим в России, а на умных тоску наведем".
К этой, как потом оказалось, не очень простой задаче или затее — как хотите, так ее и называйте, с большой заинтересованностью отнесся мой младший сотоварищ по труду, поэт и драматург Роман Солнцев, ко вкусу и читательской культуре которого я отношусь с доверием, во всяком случае, они во многом у нас совпадают. /…/
…задача нашего сборника /…/ — "популяризаторская". Хотя бы одним стихотворением стремимся мы представить в большинстве своем малоизвестных, а то и вовсе неизвестных поэтов. Мы далеки от мысли, что нам удалось охватить всех и все, что за "бортом" сборника не осталось еще много и много замечательных произведений поэзии, но присутствие в сборнике давно и высокопрофессионально работающих поэтов России /…/ или "открытые" нами в процессе читки стихов и составления сборника — Ольга Афремова, Александр Гусев, Валентин Ткачев, Владимир Переверзев, Александр Хромов, Александр Глазырин, Нина Краснова, Раиса Котовская и многие-многие другие — принесло нам радость соприкосновения с той самой, во все времена редко встречающейся, ценностью, что зовется "творческая индивидуальность", о которой вроде бы тоскует, ищет ее наш массовый читатель, но спрашивает тех, кто сей год, лучше — сей момент — находится на гребне изменчивой, капризной волны, название которой "мода". /…/
Работая над этой книгой, я все время ощущал чувство вины, и мучало меня сознание, что дотронулся лишь до верхушки айсберга, сахарно-белого, целинного, по-настоящему глубоко и широко еще не тронутого ни издательскими машинами, ни критическим пером.

В коллективный сборник "Час России" вошли и стихи моей старшей сестры Татьяны Красновой, которые я посылала Виктору Астафьеву и Роману Солнцеву от Рязанского отделения Союза писателей СССР в 1985 г., по просьбе главы СП Валентина Сафонова. — Н. К. 21.10.2025.


ВИКТОР АСТАФЬЕВ — НИНЕ КРАСНОВОЙ
/Из Красноярска в Рязань, на ул. Новоселов, 13 ноября 1989 г./

Вот все, что я смог сочинить /В. Астафьев прислал мне, по моей просьбе, напутствие литературной газете "Рязанское узорочье", членом редколлегии которой я являлась. — Н. К./. Недавно из Америки прилетел. Устал от дороги, надсадил душу, сравнивая их жизнь с нашей. Жить не хочется, только дети-сироты /от умершей дочери В. Астафьева. — Н. К./ и держат на этом свете. Их у нас двое, и они еще малы. Пробую погрузиться в глубь своего замученного романа о войне и забыться в работе, спастись ею, как не раз уже спасался.
Спасибо за книгу /"Плач по рекам", М., "Современник", 1989, — Н. К./, за привет.
Поклон Васе Золотову* и Вале Сафонову**, а отдельно маме и сестре Вашей.
Кланяюсь —

13 ноября 1989 г.
Красноярск

НАПУТСТВИЕ ВИКТОРА АСТАФЬЕВА "РЯЗАНСКОМУ УЗОРОЧЬЮ"
/№ 2, январь — март 1990 г./:

Верую, пока живет Россия, будет жить и ее великий певец — Сергей Есенин, и никакие "голоса" заморские и тутошние, никакие изощренные наветы, никакая современная грязь не пристанут к его памяти, не испачкают его светлого лика и не затмят его святого слова, молитвы его во славу России и русского народа!

1989 г.


ВИКТОР АСТАФЬЕВ — НИНЕ КРАСНОВОЙ
/Из Красноярска в Рязань, на ул. Новоселов, открытка с видом Сибири, "Заповедник "Столбы" — скала "1 Столб", 25 января 1991 г./

Никак не соберусь написать тебе большое письмо, заела текучка, и вот пишу на открытке с видом, который за Енисеем под морозным солнцем видится из окна моего кабинета.
Приехавши домой, застал я все семейство больным и, пока ставил народ на ноги, сам приболел и с недельку пролежал в постелях. А потом — бумаги! Суета! Новости политические и житейские, одна другой хлеще, — "покоя нет, покоя нет и долго, видимо, не будет!" — сказал кто-то из современных поэтов. И в точку!
Сейчас я готовлю 3-й, 4-й том собрания сочинений, куда входят "Последний поклон" и "Затеси". Первый том уже вышел, началась подписка. Не прозевай!
Часто в тиши ночной под стук и вой ветра да шелест снега нежно вспоминаю тебя и мечтаю о новой встрече где-нибудь на Земле*.
Целую тебя всюду и много раз.

Надпись В. Астафьева на подаренной им Нине Красновой книге "Улыбка волчицы" /М., изд. "Книжная палата", 1990/:

Дорогой и нежной рязаночке —
НИНЕ КРАСНОВОЙ,
что на исходе дня сверкнула в моей жизни
хлебозарной зарницей. —
Да святится имя твое, создатель!
Да воздастся тебе за щедроты твои ко мне!
Аминь.
От чалдона —

                                        В. АСТАФЬЕВ

17 декабря 1990 г.
Москва


ВИКТОР АСТАФЬЕВ — НИНЕ КРАСНОВОЙ
/Из Красноярска в Рязань, на ул. Новоселов, 28 марта 1991 г./

Получил я твое письмо и стих. Стих-то я прочел еще раньше, в "Лит. России", и улыбнулся, прочитав, что отныне ничего ты земного себе не позволишь и будешь вкушать только пищу небесную, святую, а о земном-то лишь вспомнишь иногда. Ну, думаю, совсем дева затосковала, памятуя, что когда Ваш брат говорит приставале — нет, это обозначает — да! И я раньше-то, во младости-то, так ведь и думал. И сколько ж удовольствия пропустил, и скольких же в недоумение и в разочарование вбил! Эко место!
Вот бы сейчас бы быть тебе поближе, так проверил бы твои поэтические метафоры — на какой почве они зиждутся? И сам же почву бы поколебал, авось слово-то, как воробей, и улетучилось бы, а смысл остался, да и ко смыслу все остальное.
И хотя весна у нас не торопится, все еще холодно, снежно, зимно, ан весенние "мотивы" и ко мне, преклонному мужчине, подступают, а уж к тебе, бабе в самом распале, и вовсе они с жаром подступают…
Ну, не буду, не буду!
Работаю, совсем скоро одолею первую книгу романа. Жду вот рукопись с машинки, чтобы еще раз по ней пройтись, уточнить, утрясти, подчистить, да и… за вторую книгу приниматься, коли разгон взял.
Видел тут фотографию рязанцев в одной газете и тебя на заднем плане узрел. Ах, Сибирь-матушка, далека она от земель, на которых живут такие славные люди, как ты, инда и на крылышках улетел бы, да нетути их, и времени тоже нет.
Скорей бы весна. На рыбалку слетаю, отдохну в тайге.
Будешь ли ты на съезде СП СССР, который в мае? Если будешь, я, может, и прилечу, а коли нет, то и не полечу. Какое-то у меня сейчас после недолгой хвори сонное состояние. Устал чего-то. Я узнаю у Толи Заболоцкого — один он будет в мае или с матушкой. Сейчас-то она у него там домовничает, а он оформляет книгу моих "Затесей". Рад, что они тебе понравились и мои /не мои, это ж документально/ выражения некультурные тебя не покоробят, а то вон культурные дамочки пишут: "Куда идешь? Чему молодежь учишь?"
Ох, поболтать бы с тобой, а лучше бы приобнять, но не буду, не буду. Пишу среди ночи, вот и мутят мое хлипкое сознание всякие фантазии.
А все ж целую крепко, крепко.

27 марта 1991 г.
Красноярск

У меня новый номер телефона, на всякий случай — 25–49–84.


ВИКТОР АСТАФЬЕВ — НИНЕ КРАСНОВОЙ
/Из с. Овсянка Красноярского края в Рязань, 27 мая 1991 г./

Я сижу уже две недели в деревне. Погоды у нас нет, все холода да дожди, дожди, снег да холода. Еще и картошки не посадил, но земля вскопана. Был у меня в гостях норвежский художник и, показав на вскопанный огород, спросил: "Что это такое черное?" — "Земля". — "И много у вас такой земли?" — "Вся Сибирь, плюс Кубань, Украина, центр России и почти все Поволжье". — "М-да, ошибся Кеннеди, сказав, что надо правителям вашим быть гениальными, чтобы оставить такую страну голодной, нет, вашим правителям надо быть сверхгениальными, чтобы оставить такую страну голодной…"
Что-то я приехал в деревню совсем растерзанный, и ничего-то мне не хочется делать, даже письма писать сил и охоты нету. Только спать хочется все время. И тетка тяжело болеет, уже не встает. Ей 84 года, и как она, после всех житейских мук, дотянула до этого срока — одному Богу известно. Ох, и тяжела старость! Тетка еще и ослепла совсем и часто повторяет: "Вот до старости дожила, как бы теперь до смерти дожить".
Мне в тайгу съездить не удалось, опоздал, т. е. был и тут же вернулся, не порыбачив, не набравшись кислорода и оптимизма.
Сейчас со мною здесь внучка Поля, где-то бегает с соседом Мишкой и забот не знает. Перешла во второй класс, стряхнула с себя до осени все заботы и хлопоты.
Я давно собирался написать тебе, что-нибудь ободряюще-смешное, да все как-то не то на душе, а вот была бы рядом… Сейчас ведь и по отделу пропаганды СП вроде бы никого и никуда не посылают? А то ездили на заработки к нам тут целые артели. Посмотрела б мое село, погутарили бы в час сумеречный и тихий.
Насчет съезда слухи разноречивы, думаю, что не до него сейчас, скорей всего до осени дотянут.
У нас из-за дождей и снега — нынче огромное количество подосиновиков, земля в пене цветов, а в огороде еще ничего не растет, и на деревьях маленькие листья, да робко цветет черемуха, хотя вчера была троица, когда-то родовой, престольный праздник нашего села. Ни села, ни праздника — почти полностью занята дачниками-ворами наша деревня, все всем чужие, недружелюбные, все друг от друга прячутся, все друг друга боятся.
"Все васильки, васильки, Боже, куда мне деваться?"... Это из "Сумасшедшего" Апухтина. Перечитай… прекрасное и очень современное стихотворение.
Вышел первый том моего собрания сочинений, в производстве второй, даст Бог, в Москве я тебе его подарю. Я, как буду собираться в столицу, не знаю только, когда, так заранее тебя извещу, ладно?
А пока целую тыщу раз в одно и то же место и желаю тебе много стихов и строк по сердцу, а также и здоровья на долгие дни и годы.
Маме и сестрице твоим поклоны. Васе и Валентину /Золотову и Сафонову. — Н. К./тоже.
Ну вот пока и все, всегда твой —

28 мая 1991 г.
с. Овсянка

663081,
Красноярский край,
Дивногорский р-н,
село Овсянка,
ул. Щетинкина, 26,
телефон 7–67 /через Дивногорск/ —

пиши сюда сколько хочешь и чего хочешь, присылай стихи.

                                                                                            В. П.


ВИКТОР АСТАФЬЕВ — НИНЕ КРАСНОВОЙ
/Из Овсянки в Рязань, на ул. Новоселов, 15 июля 1991 г./

Ты оказалась рязанским пророком.
Отоспавшись и отдохнув в деревне и обнаружив, что погода не благоприятствует праздному времяпровождению, я присел к столу, а присевши ненадолго, разошелся, раздухарился, пары поднял и закончил "Последний поклон", написав две больших, заключительных главы.
За это время погода наладилась маленько, и я решил побродить по лесу, снова наладить сон и собраться на Алтай, где будут проходить Шукшинско-Соболевские чтения, но не столь они меня зовут и тянут, как вопли моего фронтового дружка, который стареет, болеет и кличет его навестить. У меня он бывал не один раз, а я у него ни разу.
Ну вот, грежу, значит, я Алтаем, а тут раз мне! приглашение в романтическую страну — Шотландию, на конгресс какой-то, и я не решился отказаться — лететь недалеко, с залетом в Англию, это, где я не бывал, кроме того погода так и не наладилась, так все у нас и дождливо, и холодно. Я в деревне уже подустал одиночить и от напряженной рыбалки утомился, надо встряхнуться, да и тебя повидать есть возможность. Вылет из Москвы 17-го Августа, я постараюсь прилететь пятнадцатого, о чем тебя извещу. О деньгах не беспокойся, они у меня есть, а покупать на них нечего. /Деньгами В. Астафьева я не воспользовалась. — Н. К./Остановлюсь у Толи Заболоцкого, место тебе известное.
Сейчас я пишу, почти уже написал и сегодня выправил доклад для конгресса и завтра отчалю в город, поделаю кой-какие дела, хотя бы подстригусь, а то оброс, как старый пень, мохом, и 16-го улечу в Барнаул, билет уже есть.
Все письма твои и стихи получил. Про "Дуньку в Европе"* прочел, теперь вот еще Ванька, это я, в Европу двинется, да еще и с докладом.
За роман я не брался, только вписывал отдельные кусочки. Хватило мороки и трудов с "Поклоном", ну и мелочи всякие-разные делал. Куда от них денешься?
Готовь дело к Москве, и тело тоже.
Целую нежно и горячо!

12 июля 1991 г. — Петров день!
с. Овсянка

ВИКТОР АСТАФЬЕВ — НИНЕ КРАСНОВОЙ
/Из Красноярска в Рязань, на ул. Шевченко, телеграмма, 13 августа 1991 г./

РЯЗАНЬ 29 ШЕВЧЕНКО/…/
КРАСНОВОЙ

= БУДУ МОСКВЕ ПЯТНАДЦАТОГО ОСТАНОВЛЮСЬ ЗАБОЛОЦКОГО ТЕЛЕФОН / … / = АСТАФЬЕВ

13/8–91


ВИКТОР АСТАФЬЕВ — НИНЕ КРАСНОВОЙ
/Из Красноярска в Рязань, на ул. Новоселов, 17 октября 1991 г./

Ниночка-картиночка!
Рязаночка удалая!
Разлюбезная поэтесса и…

Или я чем тебя обидел, или слово неловкое сказал?
Нет от тебя ни большой, ни малой весточки. Вот увидел в газете перечисление поэтов на Есенинском празднике, а тебя середь них нету. Уж не заболела ли? Не переломила ли опять в себе и на себе чего? Не дай Бог! /Перед этим я случайно сломала себе ногу, на ровном месте, косточку мизинца, но все у меня прошло. — Н. К./ Или переезжаешь /из Рязани в Москву. — Н. К./? Или так углубилась в поэзию, что уж и не до писем. Может, ты боишься писать ко мне домой? Тогда вот тебе "резервный адрес" /…/.
2-го ноября, если буду здоров, я собираюсь быть в Москве, в гостинице "Октябрьской", Толя, если будет дома, будет знать, где я. Я тебе дам телеграмму, ладно?
Целую тебя, как хочешь и куда хочешь.
Нежно тебя вспоминающий, всего тебе доброго желающий —

16 октября 1991 г.
Красноярск


ВИКТОР АСТАФЬЕВ — НИНЕ КРАСНОВОЙ
/Из Красноярска в Рязань, на ул. Новоселов, новогодняя открытка с Дедом Морозом, 22 декабря 1991 г./

Этот симпатичный дедушка-сибиряк на обложке есть истинный сибиряк, и он шлет тебе новогодний привет, трясет бородой и дарит сосульку, поскольку больше ничего на прилавке нету. Здоровья! Стихов! Радостей сердечных! А хлеба в очередях добудешь, мясо в кино увидишь, капусту и картошку в поле вырастишь, если все мы доживем до будущей весны.
Я получил два твоих письма. Для меня К/…/у не посылай заказные, а то ему на почту надо бегать, а он уж забегался на службу и по бабам, поскольку холост.
Не писал я тебе оттого, что ничего не могу писать, не мог, точнее, но съездил на 9 дней в лесной санаторий, поспал там, на снег белый поглядел, погулял и немного отошел. За все за это мне пришлось дважды выступать, но куда же денешься, за блага надо платить.
Сейчас начинаю пристраиваться к столу и разбегаться на новогодних поздравлениях, авось и работать начну, тогда легче будет на сердце и в жизни. Без работы я нехороший, а без тебя и совсем плох, даже в мужики не гожусь.
С Новым годом! С Новым счастьем!
Целую 100…… раз!

22 декабря 1991 г.
Красноярск


ВИКТОР АСТАФЬЕВ — НИНЕ КРАСНОВОЙ
/Из Красноярска в Рязань, на ул. Новоселов, 28 апреля 1992 г./

Каждый день собираюсь тебе написать, но к вечеру уже не остается сил ни на что, в том числе и на письмо. Я штурмую, точнее уже доштурмовываю первую книгу романа, делаю последнюю, пятую редакцию, затем на машинку, вычитка, маникюр и педикюр в рукописи произведу. И все! Буду сдавать в журнал, думаю, в апреле сдам. И тогда до осени буду отдыхать, собираться с силами. Очень устал. Очень. Прыть-то все еще молодая, а ресурс уже не тот. Но книга получается, только тебе и скажу, кажется, выдающаяся, во всяком разе такой еще никто не писал. Если вытяну все три книги, думаю, это будет не только моим событием.
Я с радостью и грустью читал твои письма, так бы и утешил, прежде всего себя, эгоиста, да далековато, энтой штукой не достанешь. И съезда, кажется, не будет, он стоит уже 15 миллионов, а в кассе СП все пропито, из 140 миллионов, оставленных в кассе Иваном-Калитой, партократом Марковым, осталось 6! Во, б.я, ребята гуляют! А у тебя на хлеб нету. Я так разозлился на всю эту хевру, борющуюся за Россию на роскошных домах Пахры и Переделкина, что вышел из Союза и во всевозможные инстанции написал, чтоб меня не зачисляли никуда и моей спиной свою жульническую деятельность не прикрывали, и демагогию, тоже дешевую, моим именем не сдабривали.
Как бы хотелось тебя обнять, утешить и… помочь тебе. Совсем туго будет, а будет, знаю, о р и — услышу!
Если случится оказия и я поеду куда-либо через Москву, дам тебе знать, а сейчас уже полночь, в голове звенит от перенапряжения, буду принимать снотворное и ложиться. Завтра поеду в библиотеку делать сверки всякие по роману, искать в старых газетах сводки 42-го года, знаю, что они лживые, расстроюсь, но надо одну-две вставить в роман.
На Украине умерла чудо-женщина, тоже поэтесса, выдержавшая три операции на сердце у Амосова и до того изрезанная, что на четвертую он ее уже не принял. Я познакомился с нею, когда она уже не могла почти ходить, что-то делать, но так хотела жить, что все обещала меня свозить на свою родину, в Подолье, где я воевал, и подарила мне открытку с родных мест, а я ее дарю тебе, как символ прекрасного, которое я видел разбитым, сожженным и увижу ли теперь вживе? На Украине происходят сложные процессы возрождения, ну и, конечно, не без хохляцкой дури, не без гонора. Друзья мои, и их у меня на Украине много, тяжело переживают отторжение двух народов, которым никак невозможно расторгнуться, думаю, что в муках, в ошибках, в смуте /только бы не в крови/ пройдет немало времени и образуются два Великих, но усталых государства — Россия и Украина, только нас уже не будет на этом свете и мы не увидим, как свободные люди могут по-соседски спокойно и свободно жить, каждый своей семьей, не только Россия и Украина, но и мир Божий, у нас всегда были и есть силы, способные и жаждущие за полу кафтана стащить в яму или в прорубь вместе с собой всех, кто живет вокруг и радуется жизни.
Ну вот, не от ума уже в рассуждения ударился.
Целую тебя всю и все, до самого до низу и с низу до верху.
Не падай духом, пиши знай! Стихи и письма мне, только на конверте не указывай, что для меня, поселок у нас маленький, все знают меня как облупленного, и подумают, чего это письма идут К/…/у, а для кого-то… Пиши просто К/…/у, он отдаст.

Ну, еще и еще раз на сон грядущий целую, к сердцу прижимаю и всего, всего хорошего желаю.

26 февраля 1992 г.
Красноярск


ВИКТОР АСТАФЬЕВ — НИНЕ КРАСНОВОЙ
/Из Красноярска в Рязань, на ул. Новоселов, 10 апреля 1992 г./

Закончил я, слава Богу, рукопись, осталось просмотреть последнюю перепечатку с машинки, и на той неделе отправлю рукопись в журнал.
Сразу же улечу на Урал, чтобы прийти в себя, оторваться от стола и дома мне совершенно необходимо, а на Урал давно тянет память и могила нашей маленькой дочки. Попытаюсь вернуться к празднику, но уже тогда не успею поздравить тебя с праздником, и вот мне в бумагах попался китайский цветочек и конверт, в самый раз на нем с весной поздравить. Вот это я и делаю, желая тебе доброго здоровья и хоть какого-то хлеба насущного. У нас многие члены Союза пошли служить, из тех, кто еще служить в состоянии. Но большинство-то немощные и беспомощные старики, которые ничем другим, кроме как членами Союза, нахлебниками у Литфонда быть не могут. Горе это ощутилось лишь сейчас.
А у нас еще и третий год весны нету. Вот 10-е апреля, а было всего лишь 2–3 дня, похожих на весенние. Раньше мы могли хоть в Ялту, хоть куда на юга поехать, чтобы поскорее встретить тепло и, обычно, переживали две весны, или продляли тихую осень. Бывало это нечасто, но во дни такой вот усталости, как сейчас, мне это помогало, а ныне мы на якоре, связаны по рукам и ногам нашими детьми, которые ничего этого, слава Богу, не понимают и поймут ли когда, что отнята у нас спокойная старость?..
Ну, ладно, это от усталости. Была бы рядом ты, сняла бы усталость, наладила сон и все прочее, но до съезда, вроде бы его обещают в середине июня твердо, будем дюжить и мечтать.
Нежно тебя целую, цветочек рязанский. Всегда будь!

10 апреля 1992 г.
Красноярск


ВИКТОР АСТАФЬЕВ — НИНЕ КРАСНОВОЙ
/Из Овсянки в Рязань, на ул. Новоселов, 24 мая 1992 г./

Я в Овсянке. Досаживаем огород. У нас сделалось тепло. Все цветет. Собираюсь на съезд и зову тебя в Москву. О деньгах не беспокойся. Найдем! /Все обошлось без них, они не понадобились. — Н. К./ На всякий случай тебе телефон моего друга Капустина Евгения Фёдоровича, жена — Юлия Фёдоровна — /…/, это если Толя дома не будет, да и мать сейчас с ним живет, ну и в гостинице в какой будем, ты сможешь узнать.
Целую и жду —

24 мая 1992 г.
Овсянка


ВИКТОР АСТАФЬЕВ — НИНЕ КРАСНОВОЙ
/Из Овсянки в Рязань, на ул. Новоселов, 16 июля 1992 г./

Дорогая Ниночка-корзиночка, рязанский подснежничек кремовый, надеюсь, ты уже отсердилась на меня?
В гостинице мне жить никогда одному не давали, хорошо еще, что не приехали мои ближайшие друзья и мы имели возможность хоть разок ладом встретиться, а то бы и не нашла меня в моей-то комнате, иль нашла бы в толпе людей.
Я простыл на московских сквозняках. Какое-то время в Овсянке отсиживался, отлеживался и приходил в себя после этого колхозного собрания, громко именуемого съездом. Отчихался, работа приспела — надо было писать предисловие к собранию сочинений, срочно, осенью будет некогда, начну работать над второй книгой романа /собираюсь/, да и предисловие в сентябре надо сдавать. Разошелся, расписался, вчера только кончил — полтораста страниц черновика накатал. Сдам на машинку и двину на Алтай, на Шукшинско-Соболевских чтениях побываю, да с неделю поживу в хорошем селе, где уже находится моя внучка. Она тут жила со мною и держала меня в постоянном напряжении, теперь вот в чужом селе, среди чужих людей, но существо она коммуникабельное, бегучее и разбросанное, так не знаю, как она там. Авось выживет.
В городе я не был уже более месяца, и не знаю, есть ли от тебя вести? Если нет, значит обсердилась. Не надо. Это бесполезно на меня сердиться-то, ничего не поправишь, только душу надорвешь.
Предлагали мне ехать "На Лермонтова" в Пензу, но середина лета, жарко, и я боюсь из деревенского дома выходить на российские, очень ныне губительные сквозняки. Сегодня ночью видел тебя во сне, очень даже сексуально все виделось. Кончил вот работу, и блуд начался в крови и в голове.
Теперь я здесь окажусь только в середине августа, приезжает сын с внуком, будем отмечать горькую дату — пять лет со дня кончины дочки. Вчера я был на ее могилке. Тихо у нее, цветы на могиле цветут, и шмель на них жужжит и хоботом пыльцу иль мед собирает… Жизнь продолжается.
Не сердись! Целую тебя нежно —

16 июля 1992 г.
с. Овсянка


ВИКТОР АСТАФЬЕВ — НИНЕ КРАСНОВОЙ
/Из Красноярска в Рязань, на ул. Новоселов, 28 октября 1992 г./

Это я в стиле твоих стихов, вычитанных в "Н. Мире"… Очень славная подборка! И вообще в этом номере стихи, за малым исключением, очень хорошие, а уж Верлен, это вообще радость по нынешним временам редкостная.
Чуть было мы не попали с тобой в один номер журнала…
А пишу-то я тебе из больницы, голубица моя, но по тону видишь, что уже я ничего, и была б ты тут, мы б почитали стишки…
Простудился я в начале сентября, будучи на рыбалке, но уж зато насмотрелся, рыбки поел, о которой в России у Вас и забыли давно. Сперва я боролся с обострением в легких дома, потом переборол, но потом поехал в Овсянку капусту срубать и солить, и хотя капусту солили бабы, я все же сумел добавить, потом приехала ко мне моя редакторша, мы ударно поработали, почти до упаду, подготовили четыре тома собрания сочинений, вызвали издателя, сдали ему целый мешок папок. Гости мои попросились в Овсянку. Поехали, прошлись по берегу Енисея, а от него холодом веет, промозглой сырью тянет /гидростанция ж, огромный этот резервуар воды рядом/, и я снова получил обострение, тут моя докторша, Ольга Семёновна, и говорит: "Виктор Петрович! Шагом арш на койку, хватит самодеятельности!.." Тут у меня хороший нумер со своим сортиром, телеком, холодильником и письменным столом /и если шулера живут, как люди, то почему бы людям не жить, как "шулера", — Макс. Горький/, и я читаю, да по мелочи уже и пишу.
У нас стоит прекрасная осень. До сих пор сухо, солнечно, и нет снега с ветрами, какие сдувают нас с Гремячей Горы, на которой расположен Академгородок, и поэтому еще я чувствую себя неплохо. Впереди зима, предстоит работа над второй книгой романа, надо набираться сил.
Как хорошо, что ты мне написала, а то я уж мучился тем, что ты на меня обиделась. Что была ты на фатьяновском чтении, я прочел в какой-то газете, а что в Москву переедешь, и совсем хорошо. Я ведь ныне вхожу в совет министра культуры и могу "по этой линии" иногда прилетать в Москву, куда меня пока не тянет, но как ты сделаешься москвичкой, глядишь, и потянет, и я не буду думать, что это ревматизм.
Я помаленьку пишу "Затеси" и перечитываю Пушкина. Вот перечитал "Евгения Онегина". Боже, зачем им голову забивают школьникам, это так велико, что и зрелому читателю не всякому по уму. Читаю комментарии и вижу, что эти "отходы" сделали бы любого современного поэта Великим, не дутым, не навязанным, а воистину и по работе Великим! Только теперь, уже самостоятельно я увидел, каким сложным стихом написан "Евгений Онегин", может, самым сложным и оттого особенно складным, певучим, с каким-то глубоким дыханием — в одном стихотворении этот стих повторить можно, но на роман и сил, и таланта не хватит ни у кого. Поэзия ныне разбродная, особенно у корифея Бродского, на ней лежит печать раздрызганности, недисциплинированности, она лохматая, нескладная, на ней печать случайности, невыношенности, и за нею нет труда, глубинной мысли, а банальности сплошь и рядом выдаются за какие-то глобальные мысли и откровения.
Какое счастье для всех нас, что был и есть у нас Пушкин, может, народ русский, если дураки его совсем не догубят, и доживет, дотянется когда-нибудь до своего главного поэта и человека будущего.
Ну вот, видишь, куда меня занесло. А в телевизоре-то, в этом "окне в преисподнюю", как назвал его современный критик, сулят нам в ближайшие дни морозы до — 25–30, ах, батюшки! Как это мы сразу из тепла и солнца — да и в стужу. Ну, что хотят, то и делают.
Заканчиваю письмо и отправляюсь смотреть по телевизору турецкий фильм "Разбросанная постель" — а ты не смотришь? Пиши! И как предыдущее письмо — на имя К/…/а, без приписки "для", меня на почте знают, как облупленного.
Ну, целую, милую, мысленно… Ах, как этого хочется!
Нежно тебя…

28 октября 1992 г.
Красноярск


ВИКТОР АСТАФЬЕВ — НИНЕ КРАСНОВОЙ
/Из Красноярска в Москву, на ул. Металлургов, новогодняя открытка, 19 декабря 1992 г./

С Новым тебя годом! На новом месте пущай тебе будет теплее и лучше. Я штурмую черновик второй книги романа, потому не хватает меня на большое письмо. А твои все получил. Очень рад твоему устройству на новом месте. Это тебе Бог пособил, и вовремя, пока ты еще полна сил, энергии и желания жить самостоятельно, да работать. Конечно же, я всегда буду у тебя, но не знаю когда — с Нового года билет на самолет от нас будет стоить — 50–60 тысяч, и смогу я лететь только за счет казны, но когда закончу черновик романа и когда меня кто-то позовет — такие дела. У нас полная зима, морозно, но в квартире тепло.
Целую, целую, целую.

ПРИЛОЖЕНИЕ К ПИСЬМУ — китайская или японская картинка на шелке, с таким автографом:

С Новым, 1993 годом! С Новосельем!
Дай Бог мира и хлеба новожителю московскому!

19 декабря 1992 г.
Красноярск


ВИКТОР АСТАФЬЕВ — НИНЕ КРАСНОВОЙ
/Из Красноярска в Москву, на ул. Металлургов, новогодняя открытка с еловой веткой, с красными розочками, с красным серпантином и с золотым колокольчиком на ней, 2 февраля 1993 г./

Выпадает мне дальняя дорога…
Аж в Париж, через Москву, конечно.
Документы я отправил, но поздновато малость, и, может, чего не так.
Ну, никто, как Бог… Если он за нас, значит я 11-го прилечу, ибо там впереди сплошные выходные, а у меня накопились дела в Москве.
Вылет из Москвы в Парыж планируется 16-го февраля, на неделю. Летим мы, я, Василь Быков и Владимир Огнев, на презентацию журнала "ФЕНИКС–ХХ". Может, хоть поговорим, пообщаемся. Я очень устал. На столе осталась последняя глава черновика 2-й книги романа. Приближаюсь к 500-й странице, моим почерком писанных, но это и на машинке не меньше 400 стр. При дальнейшей работе прибавится еще. Книга большая и очень трудная.
Оба твои прелестные письма получил. Они мой дух укрепили и помогли в работе.
Целую твои ручки, печатающие такие ласковые слова.
И всю целую. Перед отъездом /дай Бог/ я позвоню, а ты Толе позвони, вместе меня и встретите.

2 февраля 1993 г.
Красноярск


ВИКТОР АСТАФЬЕВ — НИНЕ КРАСНОВОЙ
/Из Красноярска в Москву, на ул. Металлургов, рождественская открытка с ангелом, 10 февраля 1993 г./

Моя поездка отнесена на конец февраля — ищут деньги, когда найдут, известят, а я закругляю и зачищаю все дела. Письма твои получил — сердцем уже в самолете, но все в руцех Божьих, как он распорядится. В остальном жизнь идет по-старому — в трудах и заботах.
Целую тебя много, много раз.

10 февраля 1993 г.
Красноярск


ВИКТОР АСТАФЬЕВ — НИНЕ КРАСНОВОЙ
/Из Красноярска в Москву, на ул. Металлургов, письмо на двух открытках, 24 апреля 1993 г./

Не дозвонился я до тебя. Видимо, ты укатила в Рязань, к маме. Поздравляю с праздником светлой Пасхи и с праздником Весны. Желаю всего, всего тебе хорошего и самого доброго. Пусть тебе пишется, печатается и вольно дышится. Словом, помогай тебе Бог!
Я живу ожиданием переезда в деревню. Поболел тут и похандрил маленько, а сейчас улетаю в тайгу передохнуть и порыбачить. Возвратясь, сразу подамся в деревню, все уже на огороде высохло, надо убирать мусор, готовить к посадке огород. Помаленьку правлю рукопись, полученную с машинки. Работы, рабо-оты. А тут такое творится вокруг, что руки опускаются. Коммунисты разом лезут на трон, клацая зубами, как волки, готовые все рвать, в клочья, глотать кровь и мясо. Да как же их терпит Господь, как он эту нечистую силу не уберет с горькой нашей земли?
Надеюсь в деревне поработать на земле, добить рукопись и осенью с нею, если еще будут печатать журналы, полететь в Москву, показать ее надо кое-кому. Пока К/…/в — мой ангел-хранитель, лежит в больнице, простудился, но уже скоро выйдет.
Целую, целую тебя всю и везде.

24 апреля 1993 г.
Красноярск


ВИКТОР АСТАФЬЕВ — НИНЕ КРАСНОВОЙ
/Из с. Овсянки в Москву, на ул. Металлургов, 23 мая 1993 г./

Письмо твое застало меня в деревне. Сижу я здесь почти месяц и делаю вторую редакцию романа /вторую книгу/, хотя собирался отдохнуть. Но вдохновитель русской литературы — плохая погода и одиночество — заставили вкалывать. У нас холодно, гнусно. Весны совсем еще не было, а сегодня уже 25-е мая. В горах лежит снег, огороды садят в грязь, картошка еще не посажена, а в средней полосе России едят уже свежую — там засуха, у нас наводнение, стужа. Очень хорошо говорит моя дальняя родственница — свето-перестав-ление. Хотел я дождаться конца работы, чтобы написать тебе подлиннее, но работа движется медленно, а почта накапливается, вот я хоть коротенько тебе отпишу.
Отвык я от людей, от цивилизации, иногда бабу хотца, а где ее возьмешь? Надо рыскать, звонить, приглашать, время тратить, а к вечеру устаю так, — так и лягу спать… (…) Сколько же это недое.ов, сколько наслаждений упущено русскими писателями оттого, что они женились на литературе, этой бабе нахальной и вкрадливой, вытягивающей из человека все соки и иссушающей малафью. В Китае вон — Ду Фу, Ли Бо и другие великие поэты приедут в цветущую провинцию, девочку по вкусу и калибру наймут и пописывают, хорошо пописывают, вольно, цветасто, и все о красоте, о наслаждениях, о голубом небе и серебряных потоках вод, а мне вон кашу или картошку варить надобно…
Завтра приедет ко мне Поля, окончив третий класс, а с ней не заскучаешь. М. С. всю весну тяжело болеет, но ведет себя, как всегда, самоотверженно, — сиди, работай, говорит, раз работается, чем ты мне поможешь? А в доме, в блочном, холодно, неуютно. Здесь же я печку топлю, почти все дрова сжег, надо вот искать, где их купить.
Будем молить Бога, чтобы поскорее у меня сработался читабельный вариант романа, тогда я повезу его в Москву, к друзьям толковым — читать, а пока не очень я доволен работой, что-то где-то не то и не так, и впереди еще работать, работать и… заботы.
Целую тебя, миленькая моя. Посылаю тебе календарик с отметкой, когда я, примерно, думаю приехать с рукописью в Москву.

23 мая 1993 г.
с. Овсянка

ПРИЛОЖЕНИЕ к письму — календарик с адресом В. Астафьева, с обведенными авторучкой месяцами "сентябрь" и "октябрь" и с припиской:

Можно сюда писать.

23 мая 1993 г.
с. Овсянка


ВИКТОР АСТАФЬЕВ — НИНЕ КРАСНОВОЙ
/Из с. Овсянки а Москву, на ул. Металлургов, 23 июня 1993 г./

Погода измучила тут всех нас. Хорошо хоть наводнения нет, правда, оба края затопило, и еще Барнаул затопило. А там, на Урале, в городе Чусовом, где в грязи, саже, нищете и унижении прошла моя молодость, — юбилей, 60 лет доблестному городу Чусовому, и нас пригласили на торжество, но мы дали телеграмму, нонче ездить и летать никому не охота, да и незачем. Хвастаться будут. А чем хвастаться-то? Завод, построенный французами, стар, едва дышит, все время на грани остановки. Кроме него там знатные спортсмены — горнолыжники и по дисплею чемпион мира. Среди города витрина с фотографиями знатных спортсменов кирпичом разнесена, и на заборе старого кладбища суриком намалевано: "Да здравствует тов. Сталин! Слава КПСС!" Чем глубже в дремучую жизнь, тем дурнее наш народ, и он-таки докличется, дозовется "спасителей"-коммунистов, и умоют они его последней кровушкой.
Последние дни какая-то тоска на меня навалилась, лень и сон. Устал, видимо. Но рукопись на машинку сдаю. Правда, машинистка моя едва справляется с жизнью, но, может, страница по странице напечатает читабельный вариант книги, и я явлюсь к тебе (…). Как же ты, бедная, в машинистках-то оказалась? Еще и в Литинституте? /За сто пятьдесят рублей в месяц, т. е. за пятнадцать старыми, до либерализации цен 1991 г., деньгами. — Н. К./ Сейчас частным порядком машинистки зарабатывают больше, чем писатели. Правда, в Москве, может быть, машинисток много, а у нас с ними бедствие. Печатать литературный текст, да еще моим почерком писанный, не умеет никто, а ты эвон как легко его разбираешь.
В городе я не бываю, а Т/…/ К/…/ был у меня недавно и привез твое письмо, еще апрельское. Вот мне и лучше сделалось. Сегодня ели мы с племянником первый свой овощ — редиску — и даже выпили под нее, и я весь день проспал, как цуцик. Сейчас уже вечер, дождя нет, пойду поливать огород, и перед этим глажу твое мягкое место и целую тебя множество раз.

23 июня 1993 г.
с. Овсянка


ВИКТОР АСТАФЬЕВ — НИНЕ КРАСНОВОЙ
/Из с. Овсянки в Москву, на ул. Металлургов, 17 июля 1993 г./

Что-то случилось? Захворала? На родину ездила? Но скорее всего — не дошло мое последнее письмо к тебе, и вот ни звуку и ни грюку.
Я по-прежнему в деревне. Погода наладилась. Неделю было даже жарко +32, +35, и я поливал овощ, полол, как в детстве, да и сейчас полю, разминая брюхо. С горючим у нас, как и везде, плохо, так никто ко мне не ездиет и не беспокоит. Я давно уж, кроме мелочей и писем, ничего не пишу, позволил себе отдохнуть. Вот только М. С. /Марья Семёновна. — Н. К./ в бетонном гробу задыхается, и ко мне ей поехать нельзя — Витя /внук В. Астафьева, сын умершей дочери. — Н. К./ куда-то там поступает, Поля одна здесь быть не может, больно бойка, побыла два дня и ногу поранила, месяц лечила, да и квартиру пустую оставлять опасно. Воровство и беспорядок у нас, как везде, да еще и с сибирским размахом и беспощадностью азиатской.
К сожалению, рукопись моя на машинке лежит без движения. М. С. очень плохо себя чувствует, больше лежит, а я надеялся в сентябре снова приняться за работу, предварительно съездив в Москву с рукописью, чтобы дать ее почитать сведущим в войне людям. Жизнь хужеет день ото дня. Как-то ты держишься на поэтических грошиках? Иль так и продолжаешь портить зрение на машинке?
Я сейчас много читаю, и очень много печатается хорошей прозы и стихов в периодике, и напрасно вопят засранцы-эмигранцы наши, что литература пропала, затерялась меж их шедеврами, принимая желаемое за действительность, особенно усердствует Витя Ерофеев в "Московских новостях", да все ведь с умным видом, с претензией на пророчество. Вообще-то парень он и есть умный, но такую хе.ю иной раз воротит, что получается из него современный Трегуб или Бровман, вот и долбит, и долбит "своя моя".
Дорогая моя, не забывай про меня, а я тебя тут каждый день вспоминаю, особенно под утро, э-эх, была бы под бочком…
Но ладно, оставим на потом!
Целую нежно —

17 июля 1993 г.
с. Овсянка


ВИКТОР АСТАФЬЕВ — НИНЕ КРАСНОВОЙ
/Из Красноярска в Москву, на ул. Металлургов, 14 августа 1993 г./

С Рязанской земли мой старый знакомый Коля Родин прислал книгу, письмо и заметки из газеты. Я их прочел и тебе высылаю, по себе, долго жившему вдали от родного края, зная, как любая добрая весточка наполняет теплом грудь.
Две оказии подвигнули меня к письму, даже три, твое письмо с книжкою и… и, знаю, что работы у тебя много и печатать уже до чертиков надоело, но, отсылая вчера расклейку юбилейной моей книги в издательство "Современный /бывший "Советский"/ писатель" со статьей, большущей, но нуждающейся в перепечатке, попросил его обратиться к тебе, ибо ты понимаешь мой почерк /а там есть правка/ и "хорошо ко мне относишься", написал я редактору. Это, чтоб не было неожиданностью. И главное, третье: директор крупнейшего в нашем крае Саянского алюминиевого комбината согласился быть спонсором в издании "Затесей" и книги Шукшина в подарочном, Толи Заболоцкого, оформлении, но попросил его привезти с собой два-три писателя "поговорить с народом" — я, один уже есть, а почему бы вторым не стать тебе? Выступать ты умеешь, поразвлечешь народ, ну и Сибирь посмотришь. Намечается это дело на сентябрь, Толя обещал мне позвонить /пока он созвонился с домом, в городе/, я сегодня же напишу ему письмо и буду склонять к сему предложению, а ты ему позвони /дозвониться будет трудно, он ошивается в деревне и по Москве бегает, как борзой/, если не дозвонишься, снеси записку в его ящик, это ж совсем близко от Литинститута, и попроси позвонить тебе, его адрес: /…/ — ты должна еще маленько помнить — идти в арку гостиницы "Минск" и, пройдя полквартала свернуть налево, по скверику во двор и т. д.
Во, бля, я какой умный стратег!
Дай Бог, чтоб все вышло и Толя не сбрындил, а то наберет "своих" патриотов и защитников народа, а я их худо переношу последнее время — кликуши, болтуны они.
Целую, целую тебя.

14 августа 1993 г.
с. Овсянка


ВИКТОР АСТАФЬЕВ — НИНЕ КРАСНОВОЙ
/Из Красноярска в Москву, на ул. Металлургов, письмо на картинке с Сибирью, 7 января 1994 г./

На картинке с родной моей местностью поздравляю тебя с Новым годом и желаю, чтобы в нем, в новом году, ты побывала в Сибири и полюбовалась на эти места. А еще желаю здоровья, стихов и хоть немного денег на житье независимое.
Я все же отболел полмесяца по приезде — простуда, но уже на ногах и на стуле за столом, штурмую роман, чтобы до марта, точнее в марте отдать его в журнал и… и сижу на диете, хочу похудеть, но пока не очень-то получается, хотя уже двадцать дней я на приколе, но, может, одолею себя.
Зима, слава Богу, переваливает за середину, к весне увидимся, тем и будем жить, т. е. ожиданиями и воспоминаниями.
Очень часто и нежно вспоминаю нас и мероприятия наши.

Целую, целую —

7 января 1994 г.
Красноярск

ПРИЛОЖЕНИЕ к письму — рисунок В. Астафьева на листке для заметок, цветок, нарисованный авторучкой, с таким автографом:

Цветочек стародуб мой к Новому году!

                                                               В. П.


ВИКТОР АСТАФЬЕВ — НИНЕ КРАСНОВОЙ
/Из Москвы в Москву, на ул. Металлургов, записка, приложенная к компьютерному набору книги В. Астафьева "Прокляты и убиты", 24 февраля 1994 г./

Пожалуйста, перепечатай грязные и правленые страницы, а также и "слепые". Перепечатка откладывается издательством "Литера" /Иркутск/, и я посылаю тебе задаток.
Я вернусь из Швейцарии 9-го марта, я тебе попробую оттудова позвонить, но остальное тебе объяснит Юра, он предлагает чистый вариант романа набрать на компьютере, и я думаю, это значительно сократит время сдачи романа в журнал, а печатать весь роман на машинке это долго, да и глаза твои жалко.
Ну ладно, до встречи в марте!

24 февраля 1994 г.
Москва


ВИКТОР АСТАФЬЕВ — НИНЕ КРАСНОВОЙ
/Из с. Овсянки в Москву, на ул. Металлургов, 26 июля 1994 г./

Я прилечу в Москву 8-го августа — сдача 2-й книги романа в типографию журнала "Новый мир", в котором мне надобно принять участие, так как я продолжал работать, и у меня есть вариант рукописи более совершенный. Увы, 10-й номер уже сдан в печать, и мне уже его не догнать, а вот 11–12-й я могу захватить и что-то еще сделать. Потребуется кое-какая перепечатка и впечатка в процессе работы, а так как никто мой почерк не оценивает, ты могла бы мне шибко помочь, а в Рязань поехать чуть попозже.
Сейчас я в деревне, работаю и, если б не отрывали, давно бы все сделал и успел в Москву ко времени. Вот завтра встреча творческой писательской интеллигенции с президентом Ельциным, и мне надлежит там быть — опять сутки потеряны, сбит настрой в работе. Беда!
У нас было и пока еще есть очень жаркое лето — южные районы края выгорели от засухи. Я встречался с Солженицыным, он приезжал ко мне в Овсянку. Даст Бог, расскажу. Если дозвонишься до Юры Ростовцева, скажи ему, что я прошу меня встретить, пусть позвонит мне в Овсянку — 2–7-55, через Дивногорск.
Вот пока и все. Я тебя целую.
Если ты найдешь, что я тебя стесню, то я остановлюсь в другом месте, есть у меня друзья и знакомые, готовые меня принять. Ну, а пока будь здорова —

26 июля 1994 года
с. Овсянка


ВИКТОР АСТАФЬЕВ — НИНЕ КРАСНОВОЙ
/Москва, 8 августа 1994 г./

Надпись на книге В. Астафьева "Русский алмаз", М.,
"Искусство", 1994 г.:

Дорогой Нине Красновой
от юбиляра с поклоном
и пожеланием многих стихов,
хорошей жизни и здоровья.
Храни тебя Господь!

                                     В. АСТАФЬЕВ

Август 1994 г.


ВИКТОР АСТАФЬЕВ — НИНЕ КРАСНОВОЙ
/Москва, 8 августа 1994 г., черновой вариант романса, напетый В. Астафьевым на мой магнитофон/

ОСЕНЬ
/Романс/

Музыка Владимира Проститова
Слова Виктора Астафьева

Над Енисеем осени круженье,
И листья тихо падают в реку,
И острова плывут, как листьев отраженье,
А сердце рвется вслед прощальному гудку.

Тревоги нет, а лишь тоска и горе
К морям холодным все летит, летит,
Нет, не тоской, а песнею в полуночном просторе
Она как память, память прозвучит.

Ах, осень, осень, зачем так скоро,
Зачем нежданно прилетела ты,
Зачем ты утренним туманом
Укрыла летние цветы?

И улетают птицы, нами недобитые,
А в небе стон стоит, прощальный горький стон,
То улетают годы, нами недожитые,
Над Енисеем листьев, листьев перезвон.

Ах, осень, осень, зачем так ярко,
В час увяданья, увяданья светишь ты,
Зачем в груди так холодно, так жарко
От этой неизбывной красоты?

8 и 9 августа 1994 года Виктор Астафьев и Анатолий Шамардин оба были и ночевали у меня в Перове. И весь вечер, и всю ночь мы застольничали и вели интересные разговоры, и отбивались от перовских комаров, а Астафьев и Шамардин пели песни и русские романсы. И Анатолий подарил Астафьеву свою компакт-кассету "Время нежностей" и очень понравился Астафьеву: "Мне хватило пяти минут поговорить с ним, чтобы понять, какой он хороший малый, хороший, хороший, — сказал Виктор Петрович. —
А уж какой Толя певец, и говорить нечего! Его песни это не какая-то дребезжатина, которую мы каждый день слышим по радио и телевизору. Я буду воспитывать свою внучку Полю на его песнях, чтобы у нее развивался хороший музыкальный вкус".
Между прочим, и Виктор Астафьев пел великолепно, у него был сильный, поставленный баритон, который гармонично сочетался с Толиным тенором. — Н. К. 21.10.2025.


ВИКТОР АСТАФЬЕВ — НИНЕ КРАСНОВОЙ
/Из Красноярска в Москву, на ул. Металлургов, открытка с птичкой на ветке, декабрь 1994 г./

Тебя, как эту птичку южную на кусту, поздравляю с Рождеством Христовым! С Новым годом! Пусть хорошо пишется и глубоко дышится. Вестей от тебя нет, значит, живешь не худо и не одиноко. А я написал новую повесть — антифашистскую. Скоро приеду в Москву получать премию и позвоню.
А пока кланяюсь.

Пишу из больницы, поэтому и коротенько.

Декабрь 1994 г.
Красноярск

ВИКТОР АСТАФЬЕВ — НИНЕ КРАСНОВОЙ
/Из с. Овсянки в Москву, на ул. Металлургов, 31 июля 1996 г./

Очень хорошо ты сделала, что прислала мне книжку /"Семейная неидиллия", М., "ЛАВ", 1995. — Н. К./ и письмо с описанием своей столичной жизни, в которой ныне удержаться — серьезная задача.
И предыдущую книгу /"Интим", М., РИФ "РОЙ", 1995. — Н. К./, и эту я посмотрел с большим любопытством, и многое мне в них нравится — они, стихи у тебя, похожи на тебя, такие же доступно-песенные, без претензий на умственные сложности, но изобразительно богаты и простому народу понятные. И рисунки твои, как всегда трогательные, вроде как детские, да и все в тебе еще борется и, слава Богу, никак не переборется с детством. И как тебе при твоей-то сложной, трудной судьбе и жизни удалось сохранить эту детскую непосредственность и доверчивость, для меня было и остается большой загадкой.
Но это и есть защита от невзгод, напастей и житейской будничной нудности. Награда от природы и от Бога, за то тебя и люди любят, хотя порой и обижают. Но ведь есть люди, и среди них, к сожалению, женщины, которые и детей бьют, и обижают, и стариков не почитают.
Жаль, что мама твоя и стареет, и слепнет, а Татьяна ей не опора и не помощница, а даже наоборот.
Очень рад, что около тебя есть нужный и полезный тебе человек (певец и композитор Анатолий Шамардин. — Н. К. 21.10.2025), что ты съездила в настоящую заграницу (в Германию, в Баварию, с Анатолием Шамардиным. — Н. К. 21.10.2025) и жизнь твоя идет хотя и трудно, но она плодотворна. А как у тебя у самой со зрением сейчас? Береги глаза, они и поэту нужны, тем более в Москве, где зри и зри, чтоб враг и гад не подобрался, не подполз из пыльного сквера.
Я живу в деревне, малость отдыхаю, почти ничего не делаю и до осени не буду делать, чтобы зимою взяться за 3-ю книгу романа. Иногда ничего, иногда, в перелом погоды, прибаливаю. Но что делать? Года!
Надеясь на помощь Божью, все же думаю довершить роман, а для этого надо подлечить легкие и осенью съездить в Крым, или еще куда, где сухо, тепло и лечат легкие.
Лето у нас хорошее, урожайное, пошла зелень, 2-го августа, в Ильин день, подкопаем свежих картошек. Про-оживем! Напрасно коммунисты думают, что Россия без них подохнет, подохнут они скорее или, как жидкая грязь, будут смыты дождевою водой в канаву истории.
Обнимаю, целую тебя, поклон Толе /Шамардину. — Н. К./ и маме с сестрою.

28 июля 1996 г.
с. Овсянка


ВИКТОР АСТАФЬЕВ — НИНЕ КРАСНОВОЙ
/Из с. Овсянки в Москву, на ул. Металлургов, 7 сентября 1997 г./

Дошли-дошли и альманах /"Истоки", с моей публикацией. — Н. К./, и письмо твое прелестное, как всегда складное и ладное, с большой радостью и удовольствием прочел его, а альманах посмотрел еще только бегло. Грустно, конечно, писать о грустном житье-бытье, да что сделаешь? Сейчас оно у многих грустное. Держись, родная моя, держись и как-то спасайся. Тебе ведь и раньше приходилось самой вытаскивать себя за волосы из житейского болота, и опыт большой, и силы еще есть, пусть уже и неюные.
Я все письма твои получил, но ответить было некогда — у меня здесь, в Красноярске, издается собрание сочинений в 15-ти томах, на выходе уже 8-й том, и работа над изданием забирает все силы и время. Я ведь сам все тома составляю и комментирую, и иногда меня уносит черт-те куда. Вот решил в 13-й том включить, как вариант, остатки рукописи, из которой я уже "достал" две повести — "Так хочется жить" и "Обертон", стал править, и понесло, и понесло графомана в неведомую даль. Короче, все лето убил на работу над повестью с хорошим названием "Веселый солдат", аж 12 листов накатал. А тут еще решил оставить по себе память и восстановил рассказ "Ловля пескарей в Грузии", да еще и послесловие к нему агромадное написал, в рыло дал родному журналу "Наш современник" и его бывшему главному редактору, который, видите ли, не помнит, как меня предавал и бздел горохом перед грузинами, надо мной издевавшимися.
Ну и все работы такие, надо все искать, часто перепечатывать, дописывать, ксерокопировать, а канцеляристка моя, Марья Семёновна, совсем сдала, и я стараюсь ее не нагружать, топчется дома, "воспитывает" внучку, что-то посильно делает, и слава Богу, что тянет еще нить жизни, готовую в любой момент оборваться.
Очень устал. Одолевают люди. Кто с чем, чаще с докукой телевизионной или журналистской, газетной, а то и денег попросить, кто на поллитру, кто на хлеб, но чаще просят, думая, что у меня их мешок и я стою у ворот и только и жду, чтобы кому-то дать горсть из него.
Днями улетаю на Урал — …! — в г. Чусовом этнографический музей купил избушку, которую я когда-то строил и хорошо назвал ее — "Мария", но сама Мария уже из дому не выходит, а я поеду и заодно отдохну, и музей помогу открыть, точнее — филиальчик музея.
Лето у нас нонче началось в марте — доходило до +20, но потом всяко было, однако урожай хороший, только бы убрать его, но погода мешает. У меня на огороде еще и картошка не копана, но зато кедр, мною посаженный, выдал нынче первые шишки, аж 8 штук. Увидев их весною, я чуть не заплакал. И вообще здесь, в деревенской избе, я чувствую себя хорошо, точно пень, мне тепло и сухо, а вот в городе, в блочном доме не могу, всю почти прошлую зиму болел легкими. Будь здорова. Крепись, держись! Поклон твоему композитору Толе Шамардину и редакторше с такой выразительной фамилией — Рой.

7 сентября 1997 г.
с. Овсянка

ВИКТОР АСТАФЬЕВ — НИНЕ КРАСНОВОЙ
/Из с. Овсянки в Москву, на ул. Металлургов, открытка с видом Красноярска, "Коммунальный мост через Енисей", 7 сентября 1997 г./

Этот мост на пути в мою деревню, где намечаются вторые "Провинциальные литературные чтения" на сентябрь будущего года. Я попробую включить тебя в списки, и ты, возможно, увидишь наяву Сибирь /все оплачивается, и кормят на встречах хорошо/, но попеть и поговорить тебе придется. Рассчитываем на 5 дней, трех дней в прошедшие в позапрошлом году на "встречи" не хватило…

7 сентября 1997 г.
с. Овсянка


ВИКТОР АСТАФЬЕВ — НИНЕ КРАСНОВОЙ
/Из с Овсянки в Москву, на ул. Металлургов, приглашение на "Литературные встречи в русской провинции", 18 июля 1998 г./

ПРИГЛАШЕНИЕ

14–18 сентября 1998 года в библиотеке пос. Овсянка Красноярского края состоится Вторая Всероссийская конференция по проблемам современной отечественной литературы, книгоиздательства, чтения и библиотечного дела.

Председатель оргкомитета, президент Союза товаропроизводителей
и предпринимателей Красноярского края
В. И. СЕРГИЕНКО                                                                                  В. П. АСТАФЬЕВ


ВИКТОР АСТАФЬЕВ — НИНЕ КРАСНОВОЙ
/г. Дивногорск Красноярского края, сентябрь 1998 г./

Надпись на 1 томе 15-томника В. Астафьева /Красноярск, "ОФСЕТ", 1997 г./:

Нине Красновой
со старой памятью и симпатией старой
в память о моей родной Овсянке,
желая здравствовать, слагать и светло жить. —

                                                В. АСТАФЬЕВ

Сентябрь 1998 г.
с. Овсянка


ВИКТОР АСТАФЬЕВ — НИНЕ КРАСНОВОЙ
/г. Енисейск Красноярского края, сентябрь 1998 г./

Надпись на книге В. Астафьева "Обертон" /М., "Вагриус", 1998 г./:

Дорогой Нине Красновой
в память о Сибири
и о вигваме на речке Кеми,
где жарко горела печка
и мелькали отблески древней сказки.
До встречи в таком же месте.

                                   В. АСТАФЬЕВ

Сентябрь 1998 г.
г. Енисейск


ВИКТОР АСТАФЬЕВ — НИНЕ КРАСНОВОЙ
/Москва, апрель 1999 г./

Надпись на книге В. Астафьева "Благоговение" /Красноярск, ИПК "Платина", 1999 г./:

Нине Красновой
с давней памятью и уважением с поклоном. —
и нежностью.

                                           В. АСТАФЬЕВ

Апрель 1999 г.
Москва

ВИКТОР АСТАФЬЕВ — НИНЕ КРАСНОВОЙ
/Из с. Овсянки в Москву, на ул. Металлургов, 11 сентября 1999 г./

Все я от тебя получаю, с умилением читаю твои письма. Все-таки ты, несмотря на неюный возраст и "сявшее" зрение, остаешься ясноглазым иль лупоглазым рязанским дитем. И это замечательно, это и есть свидетельство тому, что ты рождена поэтом и никем больше. Вспомни-ка! От Пушкина и до Рубцова все поэты — дети. Разные, порой несносные, злые, часто капризные, но все дети. Тебе вот только судьба не отпустила время и место для капризов, все-то ты хлопочешь обо всех, обласкать всех бедствующих, и меня тоже, хочешь, маму с сестрой оберегаешь и хоть супчиком накормить пытаешься. Воздастся тебе от Бога за все, за это, не оставит он тебя милостями своими, не оставит.
Я, моя хорошая, доживаю трудное лето, в самую жару, в июне хватил меня инфаркт, второй в жизни. Но при первом мне было 60 лет, и я его как бы не заметил, проигнорировал, а вот нонешний меня крепко достал и до сих пор мучает. Живу на лекарствах и к столу присаживаюсь боком, устаю даже от письма, а почты накопилось очень много, и текучка всякая, как всегда, не оставляет времени даже для болезни. Я и тебе пишу коротенько, чтобы сообщить, что в октябре иль ноябре, наверное, поеду в подмосковный санаторий, чтобы ладом пролечиться, иначе мне зиму не пережить.
Ну вот, французов Бог послал, письмо привезли и интервью для какой-то газеты требуют, и так каждый день. Выкопаем картошку, уберем овощ, и подамся в город, там вроде даже поспокойней стало, Марья, как может, обороняет.
Ну, целую тебя, сколько хочешь и куда хочешь. О приезде в Москву сообщу. Напиши, куда перевести деньги на новый журнал /речь идет о журнале Юрия Кувалдина "Наша улица". — Н. К./. Может, тебе? Боюсь, что у нас это дело будет путаное, а ты меня подпишешь, ладно?
Пиши в город. А пока до свиданья.

11 сентября 1999 г.
с. Овсянка


ВИКТОР АСТАФЬЕВ — НИНЕ КРАСНОВОЙ
/Из Красноярска в Москву, на ул. Новоселов, 20 декабря 1999 г./

От всего сибирского горячего сердца поздравляю тебя с Новым годом и желаю всего, чего желают люди добрые людям добрым. Будем Бога молить, чтобы и год, и новый век не были к нам так немилосердны, как предыдущие. Здоровья тебе! Зрячести, новых стихов и денег на прожиток, остальное ты добудешь, поскольку баба рязанская сноровистая, не в неге выросшая.
Не получилось у меня в ноябре поехать в подмосковный санаторий. Бог даст, получится в январе, и тогда я тебе позвоню. Пока же живу вяло и неинтересно. Попробовал работать, написал воспоминания о Николае Рубцове, идут предположительно в № 3 "Нового мира", и еще несколько "затесей" накорябал, эти собираюсь привезти с собою, и если Ваш журнал /"Наша улица". — Н. К./ соорганизуется, отдам их Вам. А пока живу надеждой подлечиться и бросить палочку, с помощью которой брожу, мелко перебирая лапками 43-го размера (В. П. стал ходить после второго инфаркта с палкой. — Н. К. 21.10.2025).
Ну вот коротенько и все. Хорошего тебе праздника дома иль в Рязани, снега белого, хлеба спелого, много, много радостей, как в детстве на елке.

20 декабря 1999 г.
Красноярск

ПРИЛОЖЕНИЕ к письму — открытка с картиной В. И. Сурикова "Смеющаяся
сибирячка" и с такой надписью:

Нина! Эта вечная сибирячка от Сурикова шлет тебе поклон в Новый год!


ВИКТОР АСТАФЬЕВ — НИНЕ КРАСНОВОЙ
/Из Красноярска в Москву, на ул. Металлургов, 5 апреля 2000 г./

Я скоро уж как месяц нахожусь в больнице — подремонтирывоваюсь. Журналы все получил /номера "Нашей улицы" с моим "романом" "Дунька в Европе". — Н. К./, но роман твой еще не начинал читать, дождусь весь текст, и тогда уж начну, скорее всего уж в Овсянке. Здесь что-то дельное читать и делать недосуг, процедуры, уколы и прочая ерундовина.
Сожалею, что ты так бедствуешь. В конце мая я собираюсь в Москву, должен получить приличные деньги в охране авторских прав и смогу тебе помочь /этого ему делать не пришлось. — Н. К./.
Что касается "чего-нибудь" для "Улицы" /для журнала Юрия Кувалдина "Наша улица". — Н. К./, то всю зиму я не работал, то немоглось, то некогда было, лишь осенью несколько "затесей" написал и парочку отправляю тебе.
Жду весны, с нетерпением, с тоской в сердце, так я соскучился по дому в Овсянке, и так мне все обрыдло в городе. Здесь, в городе, зима длиннее, чем в деревне, а тоска непереносимая.
Извини, что коротко пишу, — надо собираться ехать в город, в другую больницу на процедуру.
Обнимаю и целую тебя. Преданно твой —

5 апреля 2000 года
Красноярск

ПРИЛОЖЕНИЕ к письму — портрет Виктора Астафьева, сделанный Сергеем Элояном, с такой надписью В. Астафьева:

Рисунок Сергея Элояна
/Иркутск/
у меня дома 5 марта 2000 года.

                           В. АСТАФЬЕВ

Нине Красновой — до скорой весны!

Компьютерный набор писем Виктора Астафьева
сделан 11–12 февраля 2002 г.

Дополнения — 16 февраля 2002 г., 21 октября 2025 г.