Эпидемия коронавируса многих заставила спрятаться в четырех стенах. Улицы городов опустели. Лишь изредка за окнами появлялись владельцы собак, пролетали на велосипедах доставщики еды и прошмыгивали, скрываясь под медицинскими масками и глубокими капюшонами, те, кто так и не приспособился заказывать необходимые товары на дом через интернет. Повсюду царила тишина, прерываемая периодически мужским хриплым — словно тоже не совсем здоровым — голосом из репродуктора, предупреждающим о том, что следует строго соблюдать правила самоизоляции. То и дело по безлюдным улицам медленно скользил, будто крался за кем-то, полицейский патруль. Людям старше шестидесяти пяти выход на улицу был воспрещен. К ним наведывались волонтеры, но то и знай по телевизору всплывали истории о том, что под их видом в дом к пожилым пробирались мошенники… Да… Ничто в этом мире не проходит без побочных эффектов во всех смыслах этого словосочетания. Школьники и студенты учились удаленно. Служащие также осуществляли свою деятельность посредством самых разных площадок — от «Тимса» и «Зума» до «Скайпа» и «Ватсапа».
Вероника, как и все, оказалась в добровольно-принудительном заточении в своей квартире, при этом находилась там одна, ибо коронавирус застал членов ее семьи в разных уголках города и даже страны. Муж застрял в Москве в командировке, сын уехал к бабушке, оттуда было ближе к школе, что теперь, однако, стало совершенно не актуально. Они все созванивались по сто раз на день, но ощущение одиночества все равно не оставляло ее. Особенно ближе к ночи, когда все окончательно успокаивалось. Иногда так пробирало, что хоть на стенку лезь или там… на луну вой!
Чтобы избавиться от хандры или даже, более того, вечерней меланхолии, она начала убирать квартиру. Когда наводишь порядок, перебираешь старые и новые вещи, все тягостные мысли как-то сами собой отступают на десятый план. Забываешься.
И вот в один из вечеров, в разгар очередного этапа последовательной генеральной уборки, что-то поманило ее подняться на антресоль. Там пылились «древние», еще времен СССР, родительские коробки с фотографиями, коллекциями минералов и камней, морскими и речными ракушками, старинными елочными игрушками и прочими диковинами. Она сама не могла четко осознать, что, собственно, ей было там нужно, постояла минуту, разминая ноги на гибкой ступени стремянки, вдыхая едкий запах бумажной плесени, решила было уже закрыть дверь антресоли, но тут смекнула, что неплохо бы пройтись тряпкой по всем этим несчетным коробкам и пакетам, раз уж затеялась такая спонтанная клининговая кампания. Дело, конечно, было опасное, практически утопическое. Можно было из такой уборки и не выбраться никогда, потонуть в груде старого хлама, но Вероника решилась. Принялась доставать одну коробку за другой и медленно спускать на пол.
Минут через тридцать весь коридор был заставлен почтовыми ящиками советской эпохи, коробками из-под конфет 1970–1980-х годов выпуска, целлофановыми пакетами с надписями «Тула — город-герой», «9 Мая», «Зенит. Чемпион СССР. 1984», «С Новым годом!». Все емкости были заполнены до краев и покрыты густым слоем серо-черной пыли. Все это нужно было протереть, разложить в удобоваримом порядке, а что-то и отправить на помойку. Но поди здесь разберись! Вероника громко чихала и уже начинала проклинать себя за спонтанную инициативу: «Ну кому это надо!.. Вот идиотка! До утра же провожусь… А завтра две лекции и семинар по проектам садов… Не высплюсь же!» У Вероники создавалось впечатление, что огромная куча на полу все разрасталась и разрасталась, совершенно не соответствуя сравнительно небольшим габаритам антресолей. Как это все там могло поместиться?! Непостижимо… Но, если разобраться, это так соответствовало тому времени. Многое в те годы вписывалось не в свои габариты. Да… Время было такое.
Вероника села между пакетами и стала медленно разбирать содержимое, которое не удержалось и вывалилось наружу. Пальцы быстро почернели от жирной пыли. От всех этих старых желтых тетрадок, конвертов, блокнотов, вырванных листов бумаги удушливо пахло плесенью. «Тут и за неделю не разберешься», — подумала она. Хотелось спать. Один только вид этой огромной бумажной кучи высасывал последние силы. Вероника решила лечь, а завтра уже заняться инспекцией этого хлама, что-то отправить на помойку, а что-то очистить от скверны и поднять обратно на антресоли до следующей полувековой ревизии.
С трудом оторвавшись от пола, Вероника стала пробираться сквозь пыльные кучи старья в сторону спальни. Неожиданно одна из небольших коробок из-под овсяного печенья упала прямо перед ее ногой и раскрылась. На пол вылетело несколько сложенных вчетверо желтых листов, исписанных, по всей видимости, чернильным карандашом. Местами буквы были размыты: должно быть, на них упали когда-то капли воды. «Старые письма, — подумала Вероника. — Откуда они здесь взялись? И чьи это письма?» Она снова села на корточки и подняла коробку вместе с выпавшими из нее листами.
Она порывалась уже снова распрямиться, как зацепилась взглядом за знакомый почерк, до боли знакомый. Это писала бабушка Анна. Она умерла вот уже двадцать лет назад, в начале девяностых, но Вероника хорошо помнила ее письма из Анапы и ее ровную, почти каллиграфическую манеру сцеплять четко прорисованные литеры. Она уехала в Анапу сразу после войны: дедушку направили туда на работу в местный суд. Дед ушел в армию сразу в сорок первом, все их родственники встретили войну далеко в тылу. Бабушку же блокада застала врасплох; не успев эвакуироваться, она жила в небольшой квартире на улице Глинки совершенно одна. Она рассказывала, что одиночество давило на нее в те годы, не давали покоя воспоминания: то голос мужа мерещился в темноте комнаты, то, казалось, мама зовет из кухни. Ночью снились эпизоды из довоенной жизни. Это были самые страшные сны в те дни, когда никого не было рядом и было неизвестно, живы ли ее близкие или нет. Однако Вероника помнила, что от одиночества бабушку спасала работа в детском доме в Адмиралтейском районе, где-то совсем недалеко от ее дома. И спасала не только от одиночества, но и от голода. Одна бы на 300 граммов хлеба, а позднее и 125 граммов, в день она бы не прожила. А ведь она смогла дожить до разрыва кольца, дождаться мужа с фронта и потом, в 1953-м, родить сына, Вероникиного отца.
Вероника прошла в комнату и положила коробку с неожиданными посланиями из прошлого на письменный стол. Мучительно клонило ко сну. Шатаясь от усталости, она погасила свет, рухнула на незастеленный диван недалеко от стола и тут же уснула.
С утра началась привычная рутина. Завтрак, умывание, первые лекции на платформе «Тимс». В перерыве между лекциями позвонил сын: он никак не мог разобраться в удаленной системе, в которой лежали школьные задания.
— Неужели ты не можешь сам разобраться в этом, Алёша?
— Нет, мама, не могу.
— Но мне некогда. Попроси бабушку.
— Бабушка в этом тоже ничего не понимает.
— Папе позвони.
— Он не берет трубку, у него собрание.
— Ну, как всегда, я должна решать все проблемы…
Вероника попробовала войти в мудреную систему. Все было тщетно.
— Ну кто придумывает такие хранилища?! И еще для детей!
— Я же говорил…
— Подожди. Я перезвоню. Сейчас свяжусь с вашей классной.
— Жду!
Классная тоже не отвечала. По всей видимости, ее телефон брали штурмом родители всего класса. До семинара оставались считаные минуты. Вероника набрала сына.
— Алёша, попробуй разобраться сам. Учительница недоступна. У меня начинается семинар.
— Хорошо, мама, понял. Попробую сам. Перезвоню через полтора часа.
— Хорошо…
Она положила смартфон, потянулась было к компьютеру, но тут взгляд упал на желтый лист бумаги, один из тех, что она обнаружила вчера поздно вечером. Вероника с трудом разобрала строчки, расплывшиеся, видимо, от капель воды:
«Как мучительно громко завывает ветер. Никогда я раньше не видела столько снега и льда. Как будто не только Гитлер, но и сама природа объявила нам войну. За что? Почему? Хотя им тоже там подмораживает. Может, и к лучшему. Пусть они тоже страдают от этого холода. Ведь они совсем близко…»
Вероника почувствовала, как что-то где-то очень глубоко внутри, ближе к левой стороне грудной клетки, напряглось и туго натянулось. Как тетива у лука давно в детстве, когда они с друзьями по двору играли в индейцев. Эта внутренняя тетива дрожала и пощелкивала. Вероника ощущала это очень явственно, буквально… Вот-вот и внутри разорвется что-то огромное, больше, чем она сама… Внезапно, словно гром посреди знойной тишины, раздался звук мессенджера. Вероника вздрогнула от неожиданности. Староста группы прислала сообщение в «Тимс»: «Вероника Алексеевна, добрый день. Сегодня будет занятие? Все собрались, ждут вас…» Прочитав эти строчки, Вероника мигом пришла в себя, собралась с мыслями и нажала на кнопку связи.
Вот уже долгие пятнадцать лет она преподавала ботанику и основы ландшафтного дизайна в одном из петербургских университетов. По специальности она была ботаником, но современные веяния заставили ее переквалифицироваться в садового дизайнера и открыть свою небольшую семейную фирму по цветочному и растительному устройству частных садов. Совмещать две работы было сложно, но Вероника не бросала университет, приносящий ей более чем скромный заработок.
Коронавирус спутал все намеченные планы. К концу года студенты должны были сдать проекты по устройству садов. При этом речь шла не о стандартных проектах на бумаге или в компьютере, а о временных садах в специально отведенном месте ботанического сада на территории университета. Ведь как, еще совсем недавно, они радовались такой возможности! Теперь же все проекты были сугубо виртуальными: цифровые розы и лилии, диджитальные садовые фигуры, фантомные дорожки, посыпанные гравием, эфемерные яблони и сливы, кусты смородины и малины. От всех этих воображаемых красот тянуло холодом и пустотой. Ни аромата цветов, ни шелеста веток, ни хруста камешков под тяжестью шагов. Все было стерильно-неживым.
— Итак… — объявила Вероника. — Группа один… Китайский сад. Ответственная — Маша Соловьёва.
— Секунду, Вероника Алексеевна, включаю демонстрацию… — На экране показалось лицо девушки лет двадцати в очках с тонкой оправой, за ними скрывались красивые, немного раскосые глаза. Взгляд Маши торопливо скользил по невидимым для остальных папкам с файлами.
И вот, после небольшой паузы, перед собравшимися возник классический китайский сад с некоторыми очевидными отступлениями от традиции. Здесь цвели китайские карликовые сливы в больших горшках, среди веток и листьев виднелись тут и там разноцветные птицы. На маленьком пригорке величаво возвышался павильон в виде пагоды. На земле были разбиты клумбы с пионами, дорожки извивались змейками.
— И что же? — спросила Вероника. — Всего одна «зеленая комната»?
— Ну… Мы же ведь ограничены в пространстве…
— Ну и что. Если это китайский сад, то должно быть пусть маленьких, но два-три дворика или пространства. И еще не вижу камней и воды… Где сосны, бамбук, рыбки?
Маша задумалась.
— Да… Вы правы… Будем работать.
— Учтите: китайский сад — это не просто пространство для отдыха. Это философское пространство с очень строгими правилами. Необходимы растения, дома, камни и вода. Все это — четыре элемента классического китайского сада. Не забывайте. Мы это все обсуждали. Если вы не соблюдаете это правило, тогда давайте другое название, не «китайский сад», а, например, «фантазия на тему китайского сада».
— Да. Поняла, — грустно отозвалась Маша.
— Что же, — продолжила Вероника, — следующая — группа два. Андрей Павлов. Сад русской усадьбы. Ну посмотрим, что там у вас за усадьба.
Послышались тихие смешки.
— Так. Не расслабляемся. Впереди еще три проекта, а времени в обрез. — Вероника то и дело бросала задумчивый взгляд на пачку старых записей.
На экране в этот раз открылся взору сад с кустами лиловой сирени и белой акации, широкие дорожки плавно струились между партерами с клумбами, на которых весело плясали ромашки, маргаритки, оранжевые лилии. То здесь, то там появлялись небольшие синие полянки незабудок, барвинков, колокольчиков и васильков. В центре была размещена двухэтажная постройка в стиле помещичьего дома восемнадцатого века. В саду виднелась белая беседка в виде ротонды и несколько белых же деревянных скамеек.
— Ну что же, Андрей, неплохо. Совсем неплохо. Проработайте детали, добавьте ягодных кустов, например крыжовника или малины, еще каких-нибудь цветов — и можно сдавать. И еще… Беседка-ротонда не совсем соответствует стилю… В восемнадцатом и девятнадцатом веках в стиле ротонды устраивали небольшие павильоны в парках. Беседки же, насколько я понимаю, имели иную форму. Изучите этот вопрос.
— Спасибо. Понял, — сухо отозвался молодой человек со строгим и очень вдумчивым выражением лица. У него были огромные глаза. Под натиском камеры они становились еще больше и оттесняли все остальное — и нос, и рот, и скулы, и подбородок. Два гигантских шара, как две холодные чужие планеты посреди космоса.
Он-то вопрос изучит, Вероника не сомневалась. Такой взгляд бывает только у тех, кто четко понимает, что ему нужно от жизни, от профессии, от каждой минуты, которую проживает. Слишком цепкий взгляд. Даже чересчур. Какой-то не творческий, управленческий. Веронике был ближе неуверенный взгляд Маши… Пусть она что-то там перепутала в китайском саде, но она впускала в свой проект воображение. Вот тех маленьких разноцветных птичек в листву деревьев… Когда Вероника смотрела на ее несовершенный проект, ей было легче дышать.
Как только полтора часа остались позади вместе со всевозможными виртуальными садами, Вероника набрала маму.
— Ну как там Алёша, разобрался?
— Да, все в порядке… Как ты там? Справляешься?
— Да. Все хорошо. Решила тут уборку устроить. Что-то вроде генеральной…
— Вот и правильно! Давно пора…
— Подожди… Я тут полезла на антресоли…
— О боже! Там одно старье. Лучше бы я сама там осмотр устроила. Постарайся ничего не выкидывать.
— Хорошо. Подожди минуту, послушай.
— Ну слушаю…
— Там я нашла пакет со старыми записями.
— Какими еще? — мама явно напряглась.
— Это, по всей видимости, записи бабушки Анны…
— Матери Алексея?
— Да, папы… Как они там оказались?
Мама не отвечала — видимо, пыталась вспомнить. Наконец немного натянуто отозвалась:
— Думаю, что это сам Алексей их туда положил… Или я… Теперь и не вспомнить. А что за записи?
— По всей видимости, ее блокадный дневник.
— Неужели?..
— Да.
— Ну что же… — протянула мама. — Нашла, и хорошо. Давай потом это обсудим. Я должна Алёшу кормить.
— Хорошо. Вечером созвонимся.
Вероника помнила, хотя уже и смутно, что между мамой и бабушкой Анной были далеко не безоблачные отношения. Обе друг друга недолюбливали. За что? Почему? Видимо, как обычно: свекровь и невестка всегда найдут повод для взаимного недопонимания. Серьезных причин для нелюбви не было, а вот мелких бытовых — хоть отбавляй. Не так мама приготовила курицу или суп, не так складывает вещи в шкаф. Бабушка же, предположим, купила не те продукты, что просили, сказала не то, что нужно, в неудачный момент и так далее, и так далее. Ничего глобального, но мелкие дрязги все равно разъедали атмосферу дома, когда бабушка приезжала в Ленинград из Анапы. Вероника не удивилась бы, если бы это именно мама, не разобравшись, закинула бабушкины записи подальше с глаз долой. И все из-за какой-нибудь мелкой ссоры. Но вполне возможно, что она тут была совсем ни при чем. Письма могли попасть туда по ошибке. Скажем, во время одного из ремонтов. Сколько причину ни ищи, факт остается фактом: бабушкины записи, которые она вела в такой трагический период ее жизни, оказались забытыми, никому не нужными, пылящимися на грязных антресолях.
Весь остаток дня и весь вечер Вероника продолжала начатую накануне уборку. Она протерла все коробки с безделушками, все пакеты с пожелтевшими старыми газетами и бумагами. Чихала, кашляла, проклинала себя за излишнюю инициативу, затем снова чихала и кашляла. Раз двадцать ей пришлось забираться на антресоли, чтобы очистить пространство от пыли и положить обратно все эти бесконечные емкости с прошлым. Пот лился в десять ручьев. Закрыв наконец дверь на антресоли, она отправилась в ванную и приняла душ.
Под вечер позвонил муж, он заканчивал проект сада в одном из пригородов Москвы. Несмотря на коронавирус, заказов на ландшафтный дизайн не становилось меньше. Многие переехали за город, чтобы быть подальше от потенциальных источников заражения.
— Ну как ты там? Скучаешь одна?
— Да как-то не до скуки. Работы много. А как вы там? Заканчиваете проект?
— Да. Скоро закончим. Правда, смету пришлось немного поменять.
— В какую сторону?
— В сторону увеличения. Хозяева запросили больше кустов жимолости, сирени и еще раза в два больше туй.
— Зачем это? Все же было рассчитано.
— Да надоело спорить! Пусть делают что хотят.
— Ладно… Хорошо…
— Как Алёшка? Я не смог дозвониться до них…
— Завалили заданиями. Удаленно учиться, как оказывается, сложнее, чем офлайн.
— Да неужели? — муж усмехнулся. — А в наше время о таком только в фантастических романах можно было прочитать… или в фильмах увидеть… А теперь это наша реальность.
— И не говори… — Улыбнувшись, Вероника опять взглянула на пачку старых записей. Ей неудержимо захотелось рассказать о находке мужу. — Иван, ты представляешь…
— Что?
— Вчера взялась за уборку антресолей…
— Ого! Это подвиг…
— Подожди, я не об этом…
Мужа кто-то отвлек, он попросил подождать минуту.
— Ника, прости, меня зовут. Какая-то проблема.
— А ты еще на объекте?
— Да.
— Ну ладно. Завтра созвонимся.
— Пока!
Вероника набрала маму, но та почему-то не отвечала. Сын уже наверняка спал. Вероника решила больше не перезванивать до утра: вдруг мама тоже уже легла. Хотя маловероятно: она до мозга костей сова. Почему-то ей казалось, что та не хотела обсуждать вопрос обнаруженных дневников. Может, там скрывалось что-то малоприятное? Или просто не хотелось ворошить прошлое? Ведь оно часто бывает таким неудобным, таким болезненным. А вот отца уже не было в живых. Он, возможно, был бы рад этим записям. Отец уехал из Анапы сразу после школы, учился в Ленинграде, жил у бабушки, так и не вернулся назад после института, но всегда был привязан к матери: то звал ее в Ленинград, то сам часто наведывался в Анапу вместе с Вероникой. Она помнила бабушкину квартиру, залитую южным солнцем. Окна выходили прямо на набережную. Вероника целыми днями наблюдала с балкона, утопающего в цветах, за белоснежными кораблями, тарахтящими, как мотоциклы, катерами, небольшими лодками и похожими на лебедей парусниками. Это было удивительно спокойное, медленное время, сменившееся в конце восьмидесятых необратимыми, молниеносными, как летящая пуля, событиями.
Вероника подошла к письменному столу, села в кресло и зажгла лампу. Она притянула пачку писем к себе. Днем ее с первых же строчек поразил текст записей, он словно вмиг перенес Веронику в далекие сороковые и заставил почувствовать тот нестерпимый холод, смешанный с постоянным страхом обстрелов, о котором писала бабушка. Она раскрыла следующий лист:
«Сегодня с огромным трудом донесла воду до квартиры. Сил совсем нет. Еще ведро, как назло, падало раз пять на канале Грибоедова. Уже точно не помню. Но теперь есть вода. Дня на три хватит. Больше пока не пойду. Совсем сил нет…»
Ниже еще была запись:
«Вот уже третий день не выхожу на работу. Не могу. Кажется, заболела, сил нет. Вода кончилась. Еще немного крупы есть, а варить не на чем. Нужно собраться с силами и идти. Вот, как сумасшедшая, сама себе письмо пишу. Уговариваю жить».
За окном включили систему оповещения РАСЦО, уже до боли знакомый дребезжащий мужской голос предупреждал: «Уважаемые петербуржцы и гости города! Для сохранения здоровья вас и ваших близких просим оставаться дома и соблюдать режим самоизоляции. Соблюдайте личную гигиену, убирайте и проветривайте помещения. При первых признаках недомогания вызывайте врача на дом. За нарушение режима самоизоляции предусмотрена ответственность вплоть до уголовной…»
Вероника закрыла окно и вернулась к письмам из далекого, уже исчезнувшего на карте России, Ленинграда. Там, словно отозвавшись на призыв с улицы из сегодняшнего дня, речь пошла о тревожных предупреждениях из громкоговорителя тех далеких лет:
«…Опять объявили тревогу. Закрыла шторы, но выходить не буду. Разболелась нога, все равно не успею спуститься. Даст бог, пронесет. Хотя вот неделю назад в соседнем доме два подъезда накрыло бомбой, до сих пор не все завалы разобрали. А там ведь люди. Вот я тут лежу, а они там. Может, еще живые, а даже если и мертвые. Подумать страшно. Хотя смерть теперь рядом. Ее бояться-то перестаешь. Боже мой. Как там Михаил? Жив ли? Ох как сильно бомбят. И где-то совсем близко».
Дедушка был жив, хотя тоже ничего не знал о своей жене. Письма не доходили. Он воевал на Ленинградском фронте, участвовал в Усть-Тосненской операции. Казалось, находился не так далеко от бабушки, а между ними на четыре года как бездонная пропасть пролегла. Когда в начале сорок шестого он вернулся, бабушка его даже не узнала. Как рассказывала, пришлось как бы заново знакомиться и привыкать друг к другу. Ведь до войны они были женаты всего пару месяцев, а знакомы всего год с небольшим. Она уж думала, что в двадцать пять лет овдовела.
Вероника развернула следующий листок. Он был настолько сильно поврежден влагой и плесенью, что с трудом можно было разобрать лишь несколько строк, а сам текст был достаточно длинным, почти на всю страницу:
«Вот удача! Встретила своего однокурсника Игоря Андреева в очереди за хлебом. Не поняла, почему он не на фронте. Что-то со здоровьем, наверное. Но он в ЛГУ, помогает охранять здание Филологического факультета от обстрелов…

………………………………………………………………………….

…вчера с Игорем ходили через Неву в ЛГУ. У него есть пропуск для прохода на Васильевский остров. Игорь на следующей неделе, как выяснилось, уезжает на фронт, должен был повидаться там с кем-то из деканата. ЛГУ эвакуировали в Саратов, но кое-кто остался. Там даже, к моему удивлению, некоторые преподаватели живут. Зашли в ботанический сад. Там многое разрушено, павильоны разбиты. Тяжело смотреть на все это. Игорь помог мне раздобыть кое-что из овощей. Они там с осени небольшие запасы хранят…

……………………………………………………………………………

...вчера проводила Игоря до Сенной, оттуда он уже сам пошел с военнослужащими. В форме он совсем другой. И жизнь у него теперь другая. Увидимся ли еще когда-нибудь?»
Веронику поразил отрывок про ботанический сад. Вроде бы речь шла о войне, о самом страшном из периодов, о времени холода и смерти, а сад продолжал жить, там выращивали овощи, несмотря на бомбежки… А сегодня, посреди спокойной жизни, посреди постсоветского комфорта, посреди удобств глобального мира, ей со студентами приходилось обсуждать и сдавать проекты несуществующих садов. Ясно, что так было не навсегда, но это болезненно напоминало символ или знак чего-то предстоящего… чего-то необратимого… Читая эти строки, Вероника морщилась от пробирающего насквозь холода. Не потерять бы навсегда живые сады, не остаться бы навечно в этой виртуальной пустыне.
Вероника раскрывала листок за листком, перед глазами, как будто она сама все это видела и чувствовала, вставали обледеневшие реки и мосты, заваленные снегом улицы, люди, больше похожие на привидения, шли, шатаясь и спотыкаясь о каждый камешек или льдинку. Кто-то с трудом вез санки с ведром воды, старался не расплескать, но вода все равно предательски выпрыгивала и заливала дорогу. Кто-то падал и больше не вставал, вокруг собирались люди.
«А вчера я весь день слышала какой-то душераздирающий вопль… Он разрывал кромешную тишину города, пробирал до костей. Долетал он откуда-то издалека. Кажется, с Петроградской стороны или с Васильевского. Что это могло быть? Как будто человек стонал или какой-то зверь. Я сначала подумала, что опять летят, даже засобиралась в бомбоубежище, но нет. Это что-то совсем другое…»

…………………………………………………………………….

«...выяснилось наконец, кто выл на днях. Люди в очереди за хлебом рассказали. Это слониху в зоопарке ранило бомбой. Она умирала два дня. Не пойму, как я могла слышать ее плач? Ведь это так далеко от нас…»
Прочитав эти строки, Вероника выронила листок из рук и долго сидела неподвижно, не в силах продолжать чтение… За окном пролетали птицы, небо становилось уже почти синим с сероватыми вкраплениями невидимых глазу облаков. Вот так многое в этой жизни было невидимым. Такие серые пятнышки ускользали, исчезали, не давались восприятию, не оставались в памяти. Она помнила, что в семье мало говорили о блокаде, о том, как бабушке пришлось одной выживать. Да и она сама не часто вспоминала об этом. Говорила лишь о работе в детском доме, о тоске по маме и мужу, о том, что не сожгла книги, когда было совсем холодно, о том, что с блокады из всей мебели уцелело лишь одно венецианское деревянное кресло, оставшееся после войны в квартире бабушкиной мамы… Кстати, оно и по сей день находилось среди семейных вещей, стояло в одной из комнат на даче. Дедушка тоже не распространялся о войне. Все были заняты, работали, растили детей и внуков, старались забыть о пережитых сложностях и жить мирной, спокойной жизнью. Постепенно их поколение ушло, состарились родители, отец умер. И вот она осталась практически одна с этими письмами-дневниками, которые ей даже не с кем было обсудить. Поколение Алёши, не без помощи сегодняшних учителей и интернета, задавалось вопросом, а стоило ли вообще все это терпеть тогда?.. Все они, и старые, и молодые, получается, говорили сегодня на разных языках, используя один и тот же русский… Одно было точно: эти письма оказались нужными ей самой. И она ощущала, что они попали в ее руки как раз вовремя — когда она оказалась почти в такой же ситуации. Совсем одна в закрытой квартире посреди опустевшего города.

………………………………………………………………………….

...«Как громко гудит сирена. Недалеко от нас разбомбили жилой дом. Через окно я видела, как санитары несут на носилках раненых. Людей много собралось. Нужно тоже выйти. Нужно помочь…

…………………………………………………………………………

...Когда же наступит какой-то просвет? Сил остается все меньше и меньше… Хотя лучше об этом и не задумываться. Иначе не одержу я победу в этой схватке с одиночеством, а, по сути, с самой собой».